PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Ориджиналы » ТОККАТА (триквел)


ТОККАТА (триквел)

Сообщений 31 страница 48 из 48

31

31

"Двадцать восьмое мая.
У него было тяжелое детство. Обнищавшая семья, рано умершая мать, озлобившийся отец, свое разочарование в жизни вымещавший на сыне. Ему до сих пор неймется, он всё продолжает воевать с покойным отцом, всё доказывает что-то - не то ему, не то самому себе. Сколько же любви нужно на него обрушить, чтобы ее поток загасил, наконец, этот тлеющий уголек ненависти. Но я готова на это, я не боюсь. Счастье, если ты хоть кому-то понадобилась в этой жизни - твое тепло, твоя любовь, твое бесконечное терпение. В сто раз хуже, когда ты не нужна никому.

Двадцать девятое мая.
Томас написал, умоляет остановиться, что я не понимаю, с кем связалась. О нет. Я очень хорошо понимаю.

Тридцатое мая.
Стараюсь не замечать Джека в школе. Я знаю, что он знает. И он знает, что я знаю.
Он старается пореже бывать дома. Шатается где-то по целым дням. Возможно, из-за меня.
Эдвард говорит, что так было и раньше.

Третье апреля.
Я стараюсь. Видит бог, я стараюсь.
Теперь у меня появился страх - как бы не надоесть ему, не замучить своей любовью. Когда же и где я читала это, то ли в пансионе, то ли еще дома у родителей. Помню, что-то восточное, не то Китай, не то Индия:
"Тяга мужчины к женщине - сродни тяге жаждущего к воде - утолив жажду, он утрачивает к источнику интерес. Тяга женщины к мужчине - сродни тяге утомленного жарой путника к тени. Эта тяга никогда не ослабевает."
Мне нужно его внимание, его любовь. Если не получаю желаемого, меня всегда тянет удвоить усилия и добиться своего. Кажется, это оттого, что я уже поняла - на самом деле он мне не принадлежит. Я вижу это, но ничего не могу с собой поделать.

Седьмое апреля.
Синяк уже почти сошел, но все равно заметно, а главное, нестерпимо стыдно. Никогда, ни разу, ни одна женщина из нашей семьи не показывалась на людях со следами побоев на лице. Я привыкла, что это удел несчастных жен бедняков, пропойц, преступников, опустившихся настолько, чтобы позволить себе поднять руку на женщину. Я не пошла в школу, вместо этого, закрывшись вулеткой, рано утром сходила к миссис Барри и попросила ее послать сына с запиской для инспектрисы. Написала ей, что нездорова и, по-видимому, должна буду пробыть в постели не меньше трех дней. Как легко я начала лгать. Но какое это имеет значение по сравнению с тем, что случилось?
Моя начальница, на мою беду, оказалась лучше, чем я о ней думала. Встревожившись, она после уроков пришла меня проведать. Застигнутая врасплох, я лепетала что-то об открывшейся дверце буфета, о которую ударилась по неосторожности, а мисс Мейсон выслушала невозмутимо и ничего не сказала в ответ. Она слишком хорошо воспитана, чтобы, подобно апостолу Фоме, запускать пальцы в рану ближнего, проверяя, настоящая ли она. Все равно. Господи, все равно.
Эдвард явился вечером, умолял о прощении, клялся, что сам не понимает, как такое случилось. Говорил, что готов себя убить. И я видела, что это правда. Мне так хотелось обнять его, но тут я будто увидела все это со стороны - избитая женщина утешает своего обидчика. Собрав все свои силы, я встала и попросила его уйти.

Девятое апреля.
Примирение состоялось поздно ночью. Он говорил очень спокойно и сдержанно, и именно этим меня убедил. Его слова не были минутным порывом, он обещал, что если еще раз причинит мне боль, то навсегда исчезнет из моей жизни. Я не поддалась слабости, не поверила слепо. Я приняла это условие.
Если бы еще не причина... ну почему он, сам настрадавшийся в детстве, так обращается с собственным сыном? Будь я на его месте, будь я мужчиной, в лепешку бы расшиблась, но дала своему ребенку то, чего была лишена сама. Любовь, уверенность, силу. Или тот, кто сам этого не получил, не может и дать другому - нечего давать?
Я не могла тогда не вмешаться. Я не обольщаюсь насчет Джека, это не просто, как бывает часто среди мальчишек, озорник, не умеющий сдержаться, но никому не желающий зла. Это убежденный, вполне сложившийся десятилетний мизантроп. Он совершает каверзу ради каверзы, чтобы позлить тех, кто сильнее его, и даже самое суровое наказание не кажется ему чрезмерной платой. Но на то ты и отец, чтобы услышать вызов, бросаемый тебе сыном. Его поступок - это крик : что я для тебя? Видишь, что со мной творится? Спасешь ли ты меня от меня самого?
Это я ему и сказала тогда, после того, как добродетель, так сказать, восторжествовала, а наказанный порок с позором покинул поле битвы. Я сказала Эдварду, что он совершает глупость. Что, думая проявить силу, обнаруживает перед сыном свою слабость, что идет у него на поводу, что мальчик, возможно, уже получает от побоев некое извращенное удовольствие. Что он, отец, не хочет помочь сыну. Что не любит его.
Тогда он меня и ударил.

Тринадцатое апреля.
Господи. Когда Эдвард в добром расположении духа, его просто не узнать, это совсем другой человек. Сильный, насмешливый, уверенный. Никогда не опускающийся до крика или брани. Когда он такой, я душу за него готова отдать, свою единственную бессмертную душу, лишь бы ему было хорошо. Я так о нем мечтала, я всю жизнь ждала именно его. Мне казалось, что он так же счастлив, как и я.
Мне казалось.

Двадцатое апреля.
Перечитала прошлые записи и ужаснулась. Сначала была любовь. Потом любовь пополам со страхом и болью. Теперь любовь исчезла, но мне уже все равно. То, что осталось, продолжает меня удерживать.

Двадцать второе апреля.
Томас прислал записку. Пишет, что все знает, что мне плохо, это видно за версту. Что я должна покончить с этим безумием. Делает вид, что им движет забота обо мне.
Кажется, только его настойчивость и дала мне силы ответить "нет". И дело здесь уже не в любви.
Не могу сделать вид, будто ничего не было. Не могу вернуться к прежней пустоте.
Не думала, что так будет."

-------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-02-15 21:56:51)

32

32

Когда я была маленькая, я была глупая и всего боялась. Не только того плохого, что случилось, но и того, что только может случиться. Но потом выросла и придумала всякие способы, как убегать от плохого. Например, о нем можно просто не думать, притвориться, будто его нет. Иногда помогает. А если даже и не помогает, и плохое все-таки случается, то хоть какое-то время перед этим можно не бояться.
А еще можно представить, что играешь в такую игру, где все не по-настоящему. Будто слушаешь сказку или сама что-то придумываешь, про девочку, с которой случилась страшная история. Вроде тех, которые любят рассказывать мальчишки в школе, их никто не может дослушать до конца, все визжат и затыкают уши. Иногда, если получается поверить по-настоящему, то забываешь, кто ты на самом деле, и тогда почти не страшно. То есть страшно, но и интересно тоже, и очень хочется дослушать до конца.
Матушку я почти не боюсь. Она ко мне не относится плохо. Просто не любит. Она же не виновата, что у нее родилась такая, как я. Если бы родилась та, другая девочка, которую я придумала - Лил, то все было бы хорошо. Ее бы матушка любила и ей не о чем было бы беспокоиться. Но что есть, то есть, ничего не поделаешь.
А недавно, этой зимой, мне как-то ночью не спалось, я пошла вниз, на кухню, за водой. И когда проходила мимо спальни, нечаянно подслушала ее разговор с отцом. В тот вечер за ужином я просила позволения сходить завтра на именины к Мэгги. Отец был очень недоволен, потому что ее родители ирландцы, а он после службы на флоте ирландцев терпеть не может, сам говорил сто раз. И вот теперь они громко говорили, почти ссорились, и он в чем-то упрекал матушку. А когда закончил, она ответила тихо, но отчетливо:
- Хватит. Довольно того, что я все детство провела под надзором родителей, а потом загубила свою молодость, угождая мужу. Моя Рози так жить не будет. Ты отлично знаешь, что Муллигэны обычные люди, не лучше и не хуже других. Хочешь ей запретить - дело твое. Но знай, что если это сделаешь, отныне будешь не только есть один, но и спать.
Когда я это услышала, мне стало очень страшно. Я не понимала, в чем дело, поняла только, что, оказывается, матушка ссорится с отцом из-за меня. И еще я чувствовала - я слышала то, чего не должна была услышать. Я забыла, что хочу пить, и бросилась со всех ног к себе, наверх. Слава богу, я была босиком, и они ничего не услышали. Назавтра я не смела поднять глаз, я была уверена, что по моему лицу все видно. Но родители не сказали мне ни слова, а после завтрака матушка объявила мне, что я могу пойти к Мэгги на именины.
И вот теперь я почему-то вспомнила об этом. Матушка стояла у стола с той тетрадкой в руках, глядела в раскрытые  страницы и ничего не говорила. Глаза у нее стали какие-то тусклые, как у больной, даже лицо перекривилось, и я поняла, что это из-за меня. Я подумала, что, наверное, мы с Мэгги и вправду сделали что-то очень дурное этой ночью, иначе с чего бы она так переживала. И тогда мне вдруг захотелось, чтобы стало иначе, захотелось доказать ей, что я все-таки не такая пропащая, как она думает, и тоже могу быть хорошей. Раньше у меня такое бывало только с отцом.
Если бы я могла повернуть время назад, я бы ни за что на свете не стала удирать из дома ночью, как воровка, и Мэгги бы отговорила. Теперь я бы не испугалась, что она надо мной будет смеяться и назовет трусихой. Я сказала бы ей, что не стану обманывать родителей, не хочу их огорчить и попасть в тюрьму за то, что влезла в чужой дом, да еще взломав двери. И что плевать мне, что она подумает.
Но этого сделать я не могла. А сделать что-то было нужно, и чем скорей, тем лучше. И тут я вспомнила давешний случай с Кэтрин Лоу. Ну, то, что у нас с матушкой случилось после школы, в тот день, когда отца не было дома.
Тогда, вечером, было страшно и гадко, и хотелось провалиться сквозь землю. Но зато потом... Она меня по-настоящему обняла, как никогда раньше не обнимала, и плакала со мной вместе, она меня простила, я это чувствовала. И мне от этого стало так хорошо. Если бы такое случилось снова, я бы даже согласилась еще раз вынести то, что перед этим было.
И тут я поняла, что нужно сделать, чтобы она меня опять простила и снова все было хорошо. Я подняла глаза на матушку. Она читала что-то в тетрадке и даже не смотрела в мою сторону. На глазах у нее стояли слезы. Тогда я, как была босая и в рубашке, бросилась вон, вниз по лестнице, через гостиную, на задний двор, сбежала с крыльца и остановилась перед той самой березой.
Она была невысокая, даже я могла достать, ветки у нее росли низко, и были длинные, тонкие - как раз такие, как надо. Я стала их отламывать, я не знала, сколько полагается, и для верности набрала целую охапку. Я шла вверх по лестнице, почти ничего не видя, ветки кололи руки и лицо, но я ни разу не остановилась передохнуть и вошла в детскую, как раз когда матушка закончила читать и положила тетрадку на стол.
Когда она меня увидела, то даже в лице переменилась, а я высыпала все на пол, отряхнула подол рубашки и стояла, не зная, что теперь делать.
Я хотела попросить прощения, но подумала, что, наверное, еще рано, ведь мы не сделали главного - того, за что получают прощение.
Матушка посмотрела на меня, на прутья, снова на меня, усмехнулась как-то странно и сказала:
- Ну куда тебе столько-то, горе мое? Тут же на целую роту.
Я поняла, что опять что-то сделала неправильно, и тут я не выдержала и заплакала. И зажмурилась, будь что будет, и почувствовала, что она берет меня за рукав рубашки и тянет к себе. Я даже обрадовалась, что надо что-то делать, пусть будет что угодно, только бы не стоять так, не плакать и не думать о том, какая я никчемная. А она прижала меня к себе, подержала так минутку, потом села, повернула к себе боком, нажала легонько на спину и заставила лечь. Потом обхватила мои руки своей. Все это уже было раньше, я знала, как себя вести, и только стиснула зубы и про себя умоляла, чтобы это наконец случилось и закончилось. И все так и вышло, рубашка поднялась и задралась до самой шеи, и закрыла с головой, а потом стало ужасно больно, я визжала и не могла остановиться, и еще, и еще раз, я билась, хотела вырваться, но не могла, из глаз текло, из носа тоже, и с каждым ударом становилось все больнее и все легче на душе.

-------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-02-15 22:01:58)

33

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

33

Вечер. Я возвращаюсь домой.
Сегодня состоялось мое первое занятие по обучению новой профессии. У меня голова идет кругом.
Толпа собралась шумная и не склонная к дисциплине. С грохотом опрокидывая скамьи, толкаясь и перебраниваясь, будущие младшие доктора королевского флота занимали свои места. Нас было девять человек - из всех я самый молодой. Один аптекарский ученик. Один бывший студент семинарии (исключенный, как он сообщил мне, подмигивая, за развратное поведение). Две подозрительного вида личности в лоснящихся сюртуках, то ли приказчики, то ли шулера. Один разорившийся фермер, видимо, подавшийся в лекари просто от отчаяния. Один явно слабоумный, но старательный парень - на него наш преподаватель возлагает самые большие надежды.
- Запомните, джентльмены, - объявил он первым делом, - главное, что от вас потребуется на службе, это исполнительность, выносливость и крепкие нервы. В этом берите пример с мистера Торнтона.
Услышав свое имя, гориллообразный, лысый как колено молодой Торнтон поднимает голову и приветливо ухмыляется. Семинарист в ответ корчит рожу, отвернув лицо в сторону от преподавателя. Но тот все равно заметил.
- Потрудитесь вести себя достойно, мистер Симс, или я вас выведу. Вот насчет вас я испытываю большие сомнения. Знаете почему?
Симс отвечает неуверенной улыбкой.
- Потому что вы невнимательны, много о себе мните и сюда заявились, намереваясь весело провести время. А в море вам придется трудиться порой сутками без перерыва, в полном молчании, занимаясь монотонным и скучным делом. Подумайте, еще не поздно уйти.
Симс снова пытается ухмыльнуться, но почти сразу тушуется под взглядом собеседника.
- После занятия, мистер Симс, подойдете ко мне для отдельной беседы. А теперь, молодые люди, прошу внимания.
Теперь преподаватель по очереди рассматривает всех собравшихся. Ему за пятьдесят, редеющие волосы зачесаны на косой пробор. Он невысок и крепко сбит, одет в гражданское платье, но с военной выправкой, взгляд маленьких глазок пронзительный и недружелюбный. И когда он заговаривает, кажется, будто в комнате внезапно повеяло сквозняком.
- Я хочу, чтобы вы сразу усвоили, что вас ждет. Вы получите здесь все необходимые знания, которыми должен обладать младший доктор. Даже если вы чего-то не запомните на занятиях, вам все равно придется этому научиться на месте, просто не будет выбора. Но есть вещи, которым научиться невозможно. Вот, например, вы, мистер Браунинг. Вы мне тоже представляетесь не вполне надежным.
- Да, сэр? - нервно спрашиваю я, уверенный, что он имеет в виду мою больную ногу.
- Вы выглядите слишком чувствительным. Такому человеку трудно быть врачом. Из самых благих побуждений он может причинить пациенту лишние мучения, а то и вовсе его угробить, оттого что побоится действовать решительно.
- Право же, сэр...
- Запомните, если вы будете страдать заодно с каждым бедолагой, попавшим к вам в руки, то и сами протянете недолго. Бодрый вид, уверенный голос, соленые шуточки - вот чего будут ждать от доктора на военном корабле. Вам может показаться циническим то, что я сейчас говорю, но моряки те же дети, и вам придется подлаживаться под их запросы. Смертельно раненному говорите, что он вот-вот пойдет на поправку, потерявшему обе ноги - что он проживет еще пятьдесят лет и получит хорошую пенсию... Вы что-то хотите сказать, мистер Браунинг?
- Я... я постараюсь, сэр.
- Будем надеяться, мистер Браунинг, будем надеяться. Вообще все это я говорю вам, джентльмены, не для того, чтобы вас обидеть. Просто опыт у меня чуть больше вашего. И если кто-то за время учения передумает, я только буду рад, что не испортил ему жизнь и не пополнил королевский флот еще одним негодным лекарским помощником. А теперь к делу.
Он с грохотом ставит на стол немаленьких размеров ящик с откидывающейся крышкой.
- Это медицинский сундук. Его содержимое вы должны помнить наизусть лучше, чем "Отче наш".
С ловкостью фокусника он начинает извлекать на свет и раскладывать на столе жуткие и странные приспособления - склянки, стеклянные цилиндры с поршнями, каучуковые трубки, пилы, ножи, щипцы, молотки. Мы следим за его руками. В помещении устанавливается мертвая тишина.
- Кто из вас знает что-нибудь об этих предметах, джентльмены?
- Можно я?
Один раз ему удалось щелкнуть меня по носу, и единственный способ спасти свою гордость - это показать, на что я пригоден.
- Прошу, мистер Браунинг, - отвечает он, ничуть не удивившись.
- Вот это - зубы дергать, - заявляю я без колебаний, указывая на знакомый инструмент.
- На себе испытали? - почти ласково улыбается он.
- Да...
- Еще?
- Это - опия настой, боль унимает, - киваю я на пузырек темного стекла с наклейкой, смысл надписи на которой мне растолковала Роуз назавтра после досадного происшествия, случившегося в спальне мистера Дживза.
- Так.
- Это - адский камень, для прижиганий, - продолжаю я, указывая на нужный предмет пальцем, еще хранящим следы старого пореза, чуть не приведшего к заражению крови.
- Это... - я отдергиваю руку, сообразив, что выдал себя.
- Это - один из наиболее часто употребляемых инструментов, - подхватывает он, - и после захода в порт, когда у матросов хмель выветрится из головы, настанет его черед. Пока в прибрежных городах существуют бордели, он не останется без работы... Ладно, - добавляет он, кольнув меня взглядом, - не будем сейчас об этом... Что-нибудь еще?
Сконфуженный предыдущей попыткой, я только молча мотаю головой.
- Вольно, садитесь. И попрошу всех приготовить письменные принадлежности. Итак...
Он начинает методично перечислять, то и дело кивая на разложенную на столе жуткую коллекцию:
- Пилы хирургические, ланцеты, иглы... записывайте, джентльмены, записывайте...
Через два часа, одурев от обилия новых сведений, мы cмирно сидели по местам и только тупо взирали на своего наставника, нисколько, казалось, не утомленного уроком. Удостоив нас очередного осмотра, он, наконец, оборвал себя на полуслове и с глубоким вздохом заключил:
- Ладно, джентльмены, будет с вас на сегодня. Советую вам в завтрашнему дню выучить все назубок. Берегите записи, по ним будете сдавать экзамены. Тетради закрыть. На обложке ставим свое имя, будущую должность на флоте и год. Ниже и столбиком : преподаватель - бакалавр медицины мистер Томас Трейси...

-------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-02-23 00:54:52)

34

34

Я вернулся домой.
Что-то новое висит в воздухе, что-то изменилось, но к добру или к худу - пока не могу понять. Смущенный этим открытием, я нарочно долго вожусь в прихожей, снимая верхнее платье, тщательно вытирая ноги и стягивая сапоги, и не спешу переступить порог кухни.
Здесь все вымыто, начищено, выскоблено до белизны, вся утварь аккуратно расставлена и развешена. Несколько часов непрерывного труда. Таким образом моя жена обычно борется с дурным настроением или заглушает предчувствия.
Рози, облаченная в большой передник, сидит за столом на высоком стуле и лущит горох. Перед ней глиняная миска со стручками, рядом другая - для горошин, посередине горка шелухи. Роуз, стоя у кухонной плиты, щепает лучину на растопку. Между ними добрых пять ярдов, и смотрят они каждая в свою сторону. Но когда я вошел, они разом переглянулись. Я поразился, какой взрослый взгляд стал у дочки.
Кажется, пора раскрывать карты.
- Роз, я тут... в общем... - я мнусь, раздумывая, не попросить ли ребенка выйти, чтобы дать большим поговорить о деле. Но у меня язык не поворачивается сказать такое. То, о чем я собираюсь объявить, касается Рози не меньше, чем ее матери.
Обе смотрят выжидательно. И тогда я наконец решаюсь.
- Роз, прости. Я скоро отчаливаю.
Они снова переглядываются. Жена устало улыбается, будто хочет сказать - ну вот, я же говорила. Дочка переводит взгляд на меня, глаза испуганные и решительные - вспоминает, должно быть, тот разговор на берегу.
Вдруг испугавшись, я поспешно добавляю:
- Если не отпустишь, останусь.
В этот момент я почти искренне верю, что так оно и будет.
Но Роуз с удивительным спокойствием продолжает щепать лучину. И я тут же понимаю, почему. Мой отъезд - дело уже решенное, и вздумай она меня удерживать, я, конечно, останусь, но....
Ни я, ни она этого не забудем. Мало кто захочет жить с таким грузом на совести.
На флоте это называют - "оставить себе якорь с наветренной стороны".
Проигнорировав последние слова, моя жена спрашивает просто и спокойно:
- Когда?
- Через пару месяцев, - отвечаю я, одновременно стыдясь и ликуя, - младшим доктором, устроят сперва на какую-нибудь посудину попроще, там видно будет...
- Так.
Я жду, затаив дыхание. Роуз явно что-то обдумывает, бровки сдвинулись к переносице, маленькие, светлые, ребенку впору, у нее это так потешно выглядит... Потом быстро, воровато оглядывается на кухонный стол. Я резко поворачиваюсь.
- Что? Что, Роуз?
На столе нет ничего, кроме школьной тетрадки Рози - тонкой, добротной, в синем коленкоровом переплете.
- Нет, ничего. Рози, забери тетрадь, выпачкается.
Пауза. Дочка молча сползает со стула, нерешительно приближается к столу, снова смотрит на мать. Получив подтвердительный кивок, берет тетрадь и скрывается в детской. Я слегка растерянно наблюдаю эту сцену. Сплошные тайны у нас сегодня, страшные секреты, которые так любят девочки всех возрастов... Голос Роуз возвращает меня к действительности:
- Ужинать будешь?
Она уже взяла себя в руки, выражение спокойное и непроницаемое. Только рука комкает и снова разглаживает край передника.
Мне все еще неуютно, я хочу полностью сложить с себя вину за то, что вскоре должно случиться. Подхожу к ней, заглядываю в глаза:
- Роз. Ты правда не сердишься?
- А что толку...
- Прости.
- Все равно ж по-своему сделаешь. Ладно, обговорим еще. Насчет  хозяйства и все такое... Садись давай, пока не остыло.
Преувеличенно равнодушно, не глядя на меня, Роуз выкладывает на тарелку дымящийся ломоть мясного пудинга, пододвигает кружку пива:
- Ешь, в море такого не дадут.
Благодарно косясь в ее сторону, я берусь за вилку, еще не веря, что буря стихла так скоро.
Роуз упорно глядит в окно, будто заметила там что-то интересное. Вдруг я понимаю, что она еле сдерживает слезы. Господи, только не это...
Время, время, ей нужно время, чтобы привыкнуть, твержу я себе, поглощая пудинг. Нельзя ее утешать сейчас, отказываться от своих слов, иначе потом придется все начинать сначала...
- Младшим доктором, говоришь? - неожиданно спрашивает она.
- Ну да, - поспешно подхватываю я, - должность хорошая, жалованье, и выслугу мне засчитают... Сегодня первый урок был, объясняли, как и что... Я даже назвал там кое-что, ну, по мелочи. Я, оказывается, не забыл, все помню, что Чейни рассказывал...
Припомнив, как успели окрестить преподавателя мои новые однокашники, я добавляю не без гордости:
- Томми-зануда меня похвалил. В пример ставил...
Роуз вздрагивает:
- Кто?
- Томми. Ну, учитель, его Томасом зовут, а мы между собой... Эй, ты чего?
Роуз, скосив глаз, снова отворачивается. Голос у нее уже ровный.
- Ничего. Спросила просто. Ешь, ешь, потом потолкуем...

------------------------
продолжение следует

35

35

"Здравствуй, дорогая Ева.
Злость - роскошь, которую мы нечасто можем себе позволить. Все эти годы после каждой ссоры с ним, остыв и успокоившись, я пыталась понять, что им движет. Видит бог, я старалась как могла. Но, кажется, что-то кончилось, какой-то запас терпения. То, что давало мне силы держаться с ним по-людски и не затевать ссор, которые я так ненавижу.
Я сдержалась и на этот раз, но теперь все было по-другому. Он вроде бы обошелся со мной по-честному, обещал не уезжать, если я не пущу.  Что ж, деловые отношения - так деловые. Я его отпустила, не стала ничего требовать, но и он теперь у меня требовать не вправе.
Тетрадка преспокойно лежит у дочки в шкафу среди книжек. Он никогда ее не прочтет, и, стыдно признаться, это греет мне душу. Я тоже что-то могу, я не такая уж беспомощная, и сознавать  это приятно. Я понимаю, что, поступая так, я утаиваю от полиции важное доказательство, но мне наплевать. Да, по сути, там и так все понятно, скорей бы состоялся суд, чтобы все мы смогли просто забыть об этой истории.
Так я себе сказала вчера вечером и на этом я почти успокоилась. Хмыкнула только, как подумала, как же у меня все повторяется, и теперь снова придется оставаться одной. Правда, теперь у меня есть Рози. И раз уж не суждено мне счастья замужем, хоть девочку я сумею вырастить так, чтобы прожила жизнь чуточку удачливее, чем ее мать. Да еще вспомнила о тебе, о тех женщинах, про которых ты рассказывала, и про газету. Решила, что даже если то мое письмо там не примут, все равно буду еще писать. Пусть хоть для тебя одной, мне есть что сказать, а может, и еще кому-нибудь это сгодится. Пусть у Роби своя жизнь, а у меня теперь будет своя. И выбросила я из головы все эти умные рассуждения, а стала потихоньку готовиться к его отъезду - думала, что ему собрать, как теперь будем получать плату за аренду мастерской, сколько нам с Рози понадобится денег на двоих, ну и так далее.
А нынче утром, как всегда, накормила своих завтраком, спровадила, заперла дверь... И достала тетрадку из шкафа.

"Двадцать пятое апреля.
Почему я не могу его оставить? Мы то ссоримся, то миримся, я даю себе зарок, что больше такого не повторится - и так до следующей ссоры. Мне кажется, я начинаю его ненавидеть, а потом стыжусь таких мыслей, иногда же мне кажется, что он ненавидит меня, но расставаться не хочет. Мы будто играем в какую-то игру, где главное - любым способом доказать противнику, что он не прав. Надо отдать Эдварду должное, даже во время ссор он  ведет себя как мужчина, никогда не ноет, не обвиняет меня в своих несчастьях, не предъявляет претензий за погубленную жизнь. Все это я мысленно договариваю за него сама. Мне порой хочется, чтобы он повел себя так - тогда, наверное, я чувствовала бы себя победительницей. И даже, может быть, смогла бы уйти.

Двадцать шестое апреля.
Ко вчерашнему. Перечитала запись и поняла, что точно так же, наверное, должен рассуждать опиоман, уговаривающий себя, что может отказаться от своего зелья, когда захочет. Мне стало страшно.
Но когда я долго его не вижу, меня мучает вина и жалость. Он несчастен, и я не могу покинуть его.
Может быть, именно поэтому от несчастных людей надо просто держаться подальше. Несчастье заразительно.

Двадцать девятое апреля.
Руки дрожат.
Сегодня Джек все-таки сумел довести меня до срыва, и я, впервые бог знает за сколько времени, взяла в руки трость. Надо признать, он добивался этого долго и прилежно и даже как будто был на свой лад удовлетворен. Кажется, я просто отыгралась на нем за все мучения, которые причиняет мне его отец. Господи, как мерзко и как свободно на душе.

Тридцатое апреля.
Рози Браунинг. Это насчет вчерашнего, держится подальше и смотрит на меня с ужасом. Приходил ее отец. Хромой, невзрачный, потрепанный жизнью. Неотесан. Женщин, похоже, робеет. Но когда говорил о дочери, у него прямо лицо светлело, и так он мне показался куда приятнее. Беспокоился, что она испугалась увиденного, и что с ней теперь будет. Точно она первая, с кем такое случилось. Я, смешно сказать, позавидовала маленькой Рози, которую так любят.

Первое мая.
Господи, как я могла быть такой дурой. Чего пожелала, то и получила. Мистер Браунинг решил признаться мне в любви. Слава богу, хватило короткой отповеди, чтобы он извинился и ушел. 
Господи, как я устала.

Четвертое мая.
Опять Рози Браунинг (драка). Наказать ее сразу было бы самым правильным, но... за прошедшие дни я многое успела обдумать, и у меня не поднялась рука. Довольно с меня и того случая с Джеком. Выйдет, что я опять отыгралась на ребенке. К тому же Рози совсем другая. Тихая, но отчаянная. Сама все понимает и не пытается защититься.
Миссис Браунинг. Давно не видела такой спокойной и уравновешенной женщины. Или просто это я сама превратилась в комок нервов. После вчерашней сцены с участием ее мужа я, бог знает отчего, еще и чувствовала себя виноватой. Она же сама меня и успокаивала. Как вспомню об этом, нападает какой-то истерический смех. Жизнь - бессмысленный  и комичный балаган. Впрочем, если я еще способна смеяться, значит, не все потеряно.

Пятое мая.
Томас. Ну конечно. Как я могла думать, что он оставит меня в покое. Заявился, едва дождавшись сумерек, прямо ко мне домой, не понимая, что его могут увидеть и тогда моей репутации конец. Эдвард, по крайней мере, думает о таких вещах и приходит и уходит всегда затемно.
Мы поссорились. Он опять уговаривал меня порвать с Э.
Спустила его с крыльца. Надеюсь, соседи не видели. А если и видели, мне, кажется, уже все равно.

Шестое мая.
Вечером мальчик принес записку. Положила ее на стол, сижу и тупо смотрю.

"Я умоляю вас. Так не может больше продолжаться. Ждите меня завтра в четыре за холмом, у восточного склона, вас никто не увидит. Мы должны объясниться, и если вы снова скажете "нет", клянусь, на этом все и закончится.
Я в отчаянии. Я доведен до крайности. Если вы не придете - мне конец.

Томас."


------------------------
продолжение следует

36

36

Завтра суд. Мне неймется.
Сегодняшний день прошел в лихорадочном возбуждении. С утра я не находил себе места, поругался с Роуз и вышел из дома, не притронувшись к завтраку. На службе было проще - хочешь не хочешь, приходилось держать себя в руках. Примостившись за конторкой, я честно пытался работать, но, боюсь, добрая половина изготовленных мной в тот день копий прямиком отправилась в корзину.
Мой начальник мистер Доу, человек исключительной деликатности, в разговоре ни единым словом не затронул тему предстоящего процесса и даже старался лишний раз не глядеть в мою сторону. Поэтому я молча изводил чернила, пересматривал и рвал написанное, а последние полчаса вообще просидел, тупо уставившись в одну точку.
С трудом дождавшись окончания присутствия, я торопливо распрощался и выскочил за дверь. Контора располагалась в центре города, на главной улице возле рынка. Уже стемнело, мостовая блестела от дождя, пахло сырой землей, травой и прелыми листьями. Запах моря со стороны порта сюда не доходил. Часы на здании магистрата показывали пять минут шестого. Я вспомнил о назначенной встрече. Плотнее запахнув дождевик, я развернулся и зашагал в сторону полицейского участка.
Начал накрапывать дождь. Я медленно шел, припадая на правую ногу, и с каждым шагом на душе становилось все гаже.
Ненавижу суды и все, с ними связанное. Хватит мне с лихвой того, что было. И вроде бы на этот раз все чин чином, преступник пойман, преступление доказано, есть свидетели. Но нет ощущения, что происходит то, что должно произойти.
Скорей бы в море, прочь от всего этого. Скорей бы забыть.
Мистер Алджернон встречает меня приветливо. Сегодня против обыкновения он опрятен и гладко выбрит. С рабочего стола убрано все лишнее. На нем только чернильница, пресс-папье и стопка исписанных листов, аккуратно прошитая по краю суровой ниткой.
Специальный констебль пребывает в хорошем настроении. На лице у него выражение, как у человека, проделавшего долгую, трудную и неприятную работу, но в конце концов победившего.
Мистер Алджернон начинает издалека. Он расспрашивает о делах, о доме, интересуется моими успехами в подготовке к новому ремеслу. Мне, не избалованному похвалами, такое внимание приятно, и его настрой невольно передается и мне. Я немного оттаиваю, выпиваю предложенную чашку чаю с ромом, и у меня развязывается язык.
- Знаете, сэр, - заявляю я с улыбкой, - чего только, оказывается, не приходится делать младшему доктору. Нас там даже учат принимать роды. На всякий случай, если окажется среди пассажиров женщина в тягости.
Мистер Алджернон кивает.
- Вообще-то от женщин слишком много беспокойства, сэр, - добавляю я.
Ответа не следует, но я чувствую, что меня слушают с интересом.
- Вроде бы, сэр, - продолжаю я, воодушевленный, - когда дело касается хозяйства, денег и всякого такого, они совсем как взрослые. Но в остальном точно дети малые, вечно лезут куда не след. Мне доктор Чейни рассказывал, что раньше, давно, в языческие времена, были такие женщины, что в политику мешались...
- В древнем Риме, - мистер Алджернон снова кивает, его улыбка становится чуть натянутой, - интересный у вас был доктор.
- Ну и что хорошего из этого вышло, сэр? - не даю я сбить себя с любимой темы, - сами знаете, чем там у них все кончилось. Развалили они по камешку этот самый Рим, только ровное место осталось. Женщина попросту не годится для таких дел, для которых господь бог приспособил мужчину. Ну, разве иногда, - добавляю я, вспомнив ту единственную женщину, в которой меня не раздражали ни ученость, ни твердость убеждений, - одна из сотни, наверное, и может...
- Ну ладно, мистер Браунинг, - внезапно прерывает он меня, - ближе к делу. Начало слушания назначено на девять утра. Вы отпросились со службы?
- Ясное дело, сэр, - отвечаю я, слегка разочарованный таким поворотом беседы.
- В таком случае попрошу вас быть пунктуальным и явиться заранее.
- Да, сэр. Благодарю покорно, что Рози мою не велели вести в суд.
- Не за что. Но вы должны быть готовы, что ее вызовут для допроса за закрытыми дверями.
- Моя жена позаботится, сэр.
- Хорошо. Далее. Вы понимаете, насколько важны ваши показания? Вы ничего не перепутаете, не оробеете, не дадите себя сбить?
- Как бог свят, сэр, - отвечаю я слегка обиженно, - я же помню, что вы рассказывали. Если переспросят - повторять слово в слово. Если насмехаться станут - внимания не обращать, это в суде так положено, вроде как у нас на нижней палубе с новичком...
- Гм... примерно так.
- А если что дурное станут говорить про покойницу...
- Тоже ни слова. Это не ваше дело, и без вас будет кому ответить. Не вздумайте сорваться, это за вами водится. Вы хорошо поняли?
- Так точно, сэр...
Разговор продолжается в таком духе еще с четверть часа. Наконец, убедившись в моей надежности, специальный констебль откидывается на стуле и закуривает очередную сигару. Становится видно, что он все-таки тоже устал, порядком измучен ожиданием и вообще подвержен некоторым слабостям. Несмотря на свою должность, он тоже живой человек, и мне это нравится.
- Да, мистер Браунинг, - кивает он мне, гася спичку, - такова полицейская служба. Остальные могут творить, что им вздумается, а ты изволь за ними убирать, расхлебывать все последствия, и притом сам оставаться чист, как стеклышко. Такие дела.

--------------------
продолжение следует

37

37

Второй час ночи. Мы с Роуз лежим на супружеской кровати, спиной к спине. Оба притворяемся спящими, и оба знаем, что это не так.
Первым не выдерживаю я:
- Роз.
Она откликается с неохотой:
- Ну чего?
- Рози, - заявляю я неожиданно, - прости.
- За что? - спокойно интересуется она.
- Что из дому сбегаю.
- Этого я ждала.
От удивления я приподнимаюсь на локте:
- Что же еще?
- А то ты не знаешь.
- Знаю, - признаюсь я. - Надо было по-людски. Спросить сначала.
- Что ж не спросил?
- Боялся, что не пустишь.
- Знал же, что пущу.
- Все равно боялся. Прости.
Она не отвечает. Затянувшееся молчание ввергает меня в панику.
- Ну хочешь, за тростью схожу? - выпаливаю я в отчаянии.
- Дурак.
Я слышу, как она воет, уткнувшись в подушку - тихонько, чтобы не разбудить дочь, спящую наверху.
- Рози. Ну скажи, что мне сделать...
- Иди сюда.
Осторожно пододвигаюсь, не решаясь обнять ее. Я чувствую себя предателем.
- Роз...
- Думаешь, мне что от тебя нужно? Чтоб по струнке ходил, деньги до гроша отдавал, сидел к моей юбке пришитый?
- Нет, - вру я, благословляя окружающую нас темноту.
- Думаешь, думаешь. А то я не знаю. А сказать, чего мне на самом деле надо?
- Скажи...
Она шумно, прерывисто переводит дыхание.
- Чтобы поплакаться тебе в жилетку, а ты бы слушал и по голове гладил. Чтобы можно было и глупость сделать, и ошибиться, не боясь, что ты заметишь, упрекнешь, или потом припомнишь, когда поссоримся. Чтобы, если зарвусь, умел осадить - только с глазу на глаз, и по-хорошему, не носом тыкать, как щенка нашкодившего...
- И это все?
- Ну, в общем, да. Еще кое-что по мелочи - слово ласковое когда сказать, косыночку шейную купить, ночью лишний раз потрафить... Что, другого ожидал?
Я тщательно прокашливаюсь, прежде чем ответить.
- Как просто, оказывается. Нужно было раньше спросить. Самому.
- В голову не приходило?
- Нет.
Мы долго молчим.
- А ты? - спрашивает она вдруг. Сказано невнятно, но я понимаю, о чем речь.
- Не знаю, - признаюсь я, застигнутый врасплох, - наверно, то же самое.
- И чтобы отпустила.
- Да. На время. Только не спрашивать, когда вернусь.
- Что, так невмоготу? - спрашивает она и тут же себя обрывает, - прости, глупость сказала.
И помолчав, добавляет:
- Хорошо. Отпускаю.
Я чувствую, что должен что-то сказать, но не знаю, что.
- Еще одно дело, - неожиданно добавляет Роуз,- тебе в суд завтра.
- И что с того?
Но она, не сказав ни слова, поднимается, спускает ноги на пол и бесшумно выходит из спальни, набросив на плечи шаль. Слышно, как она крадется наверх в детскую. Я терпеливо жду.
Наконец она снова появляется в дверях - темная тень в белом чепчике. Наклоняется над ночным столиком, шарит по столешнице, чиркает спичкой. Треща и шипя, загорается свечной фитиль.
Роуз стоит надо мной, бледная и растрепанная, в скупом круге света. В руках у нее школьная тетрадка, та самая, в коленкоровом переплете.
Я молча принимаю ее. На обложке, там, где принято ставить имя владельца, незнакомым женским почерком аккуратно выведено :
"Лилиан Трихорн".

------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-03-22 19:50:53)

38

38

Дневник я перечитал дважды - будто сдирая корку с чуть поджившей раны, мучаясь, но не имея сил остановиться. Этой ночью я наконец узнал имя своей возлюбленной. Заодно я узнал и ее самое - к сожалению, не в том смысле, который имеет в виду библия, а в самом простом.
Настоящая мисс Трихорн сильно отличалась от той, что жила в моем воображении. В тот памятный вечер, зайдя в полутемную классную и увидав ее за столом в свете заходящего солнца, я понял, что наконец нашел ту единственную, способную понять меня с полувзгляда, предназначенную мне судьбой, но по недоразумению прошедшую мимо и встреченную слишком поздно.
Изменить уже ничего было нельзя, но можно было хотя бы поклоняться издали. Ее неизменная деликатность, терпение, наконец, твердые нравственные правила возбуждали во мне странные чувства - обиду вперемешку с восхищением. Я был уверен, что встретил женщину, слишком чистую для этой земной юдоли (недаром она принадлежала строгому, связанному правилами миру школы), и, по крайней мере, мог утешаться тем, что моя девственная Афина недоступна не только мне, но и другим.
Наедине с единственным собеседником, с которым она была искренна, эта женщина представала совсем другой. Местами, как ни странно, она напоминала мне мою Роуз, знающую себе цену, но вовсе не чуждую плотских радостей. А может, все женщины такие, ошарашенно думал я, переворачивая страницы, разлинованные любимой рукой. Только сегодня мы познакомились с ней по-настоящему. В этой нежной, хрупкой оболочке обитала крепкая, ироничная натура, безжалостная к себе и другим. Местами, читая о ее отношениях с мистером Картрайтом, я поеживался, примеряя на себя его роль. Вдобавок воображение тут же рисовало мне мисс Трихорн в его объятиях, а также наедине с таинственным Томасом, от чего-то ее предостерегавшим - как видно, из ревности. Излишне говорить, какие чувства обуревали меня во время чтения.
Дойдя до середины, измученный, как после надрывной работы, я остановился, тяжело дыша, и опустил раскрытую тетрадь на колени. Кровать была полупуста - Роуз деликатно удалилась спать в комнату бывшего мужа. Зачем она скрывала дневник все это время - и зачем дала его мне сейчас? Если целью было отплатить за все старые обиды - она могла считать себя удовлетворенной.
Я не знал, что меня ждет еще один сюрприз. Читать я начал от конца к началу, и на самых первых страницах, помеченных датами за прошлый год, встречалось еще одно мужское имя. Его обладатель, по-видимому, заставил мисс Трихорн пережить немало неприятных минут. Она знала, с кем связывается, и это ее не остановило. Зато теперь я легко мог понять, почему, заметив преданный взгляд женатого мужчины, она тут же дала от ворот поворот. Довольно с нее было и одного раза. Мистер Картрайт - другое дело, был вдовец, на него ее печальный опыт не распространялся. Томас...
Мучаясь, я все равно продолжал отдирать корку от раны, не понимая, зачем мне это надо, но чувствуя, что все равно придется, никуда не денешься.
Томас. Когда он у нее был? И был ли вообще - в том смысле, в котором...
Сжав зубы, я раскрыл тетрадь на последних записях. Перечитал их внимательно, слово за словом. Я что-то искал, что-то очень, очень плохое, но совершенно необходимое. Без чего было никак нельзя обойтись.
И вот нашел.
"Ждите меня завтра в четыре за холмом, у восточного склона".
Там и тогда, где я зацепился полой за куст можжевельника, обернулся и увидел...
Я вскочил с постели и начал лихорадочно одеваться. В окнах уже светало. У меня оставалось мало времени.Тетрадь я сунул за пазуху -  будто кто-то собирался ее у меня отнимать.
Обуваться я не стал, так и прошел до кухни в одних чулках.
Роуз, одетая и причесанная, стояла у печи, сторожа закипающее молоко.
- Позавтракай прежде, - не оборачиваясь сказала она.

------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-03-30 22:01:28)

39

39

В семь утра я уже прибыл на место, но двери в городском суде были, разумеется, заперты. Час я прогуливался по площади, почему-то вполне спокойный. От меня теперь ничего не зависело, оставалось только вручить тетрадь по назначению.
Наконец часы на здании магистрата пробили восемь, а спустя несколько минут пришел сторож с ключами и отпер двери. Предъявив ему записку, я был допушен вовнутрь, в затоптанную полутемную приемную со стульями для посетителей, и прошел длинным унылым коридором, в конце которого оказался зал заседаний.
Здесь было еще пусто и гулко, и пахло пылью, мелом и мокрым деревом от вымытых накануне полов. Половину помещения занимали низкие скамьи для публики. В противоположном конце, на возвышении, стоял длинный стол - для судейских, как объяснил мне заранее мистер Алджернон, сбоку места для присяжных, стол секретаря и особняком, за барьером - скамья подсудимых. Я сел у самого входа и стал ждать.
Специальный констебль, в тщательно начищенном платье, подтянутый и гладко выбритый, появился пятью минутами позже, быстро кивнул мне и проследовал на свое место.
- Прошу прощения, сэр, - окликнул я его.
- После, - ответил он, уже погруженный в свои бумаги.
- Но это важно, - возразил я, ужаснувшись тому, как неубедительно звучит мой голос..
- После, - повторил он тоном повыше, не поднимая головы, - когда понадобитесь, позову.
Деваться было некуда. Отступив к скамьям для публики, я сел и в течение получаса беспомощно смотрел, как заполняется зал. Скоро меня потеснили к самому краю, какие-то люди на помосте занимали свои места, по залу сновали клерки, а мистер Алджернон все не звал меня. Пару раз я пытался напомнить о себе, но натыкался на свирепый взгляд и отступал. Наконец, чувствуя, что вот-вот начнут, я стиснул зубы, встал и подошел к его столу.
- Сэр. Посмотрите, пожалуйста, последняя страница, - заявил я быстрым шепотом. И, не обращая внимания на его протесты, запустил руку за пазуху и вытащил дневник мисс Трихорн.
- Какого черта... - начал он было, но, заметив, что на нас оглядываются, быстро взял тетрадь.
- Это важно, - беспомощно повторил я, отступая. Повернулся и увидел мистера Картрайта.
Сутулый, грязный, заросший щетиной, в сопровождении двух конвоиров, он двигался по залу неуверенной походкой, издавая глухой звон при каждом шаге. Поравнявшись со мной, он поднял голову и внятно произнес :
- Говорил я вам, сэр, не ввязывайтесь в это дело.
- Пошел-пошел, - одернул его солдат, и он, сразу присмирев, дал себя увести. Я смотрел, как он долго усаживается у себя за барьером, кандалы ему мешали, и один из конвоиров придерживал их рукой.
Я сглотнул и отвернулся. В зале становилось шумно, публика прибывала, кто-то распорядился, чтобы открыли окна. Меня опять подвинули и оттеснили чуть не к самому краю, но я не смел протестовать, опасаясь вовсе лишиться своего наблюдательного пункта.
Я видел, как мистер Алджернон раскрыл тетрадь посередине, нахмурился, пробежал несколько строк, перелистал, вернулся к началу. Да нет же, в конце, в конце!
Но тут зазвонили в колокольчик и велели встать. Вошли несколько джентльменов в черных мантиях и париках и неторопливо прошествовали к столу. Я даже на некоторое время забыл о специальном констебле, такое увлекательное это было зрелище. Тем более что в суде я был впервые, если не считать...
Не успел я додумать до конца, как все снова по команде сели, и те джентльмены тоже стали рассаживаться, и когда я наконец увидел мистера Алджернона, тетради в руках у него уже не было.
Ничего, главное сделано, а в перерыве я обязательно подойду и скажу все как есть.
Потом объявляли еще что-то, часть я не понял, и зачем-то назвали, какой нынче день и год. Зачем это нужно, я не понял, ведь и так мы все были в своем уме и помнили, какой на дворе день, но звучало все так грозно и внушительно, что крамольные мысли вмиг куда-то подевались. Все, что говорилось с помоста, было верно и непогрешимо - потому, что говорилось именно оттуда и этими людьми. Вот оно, главное, снова понял я - не что говорить, а как. Я-то сплоховал сейчас с мистером Алджерноном, что-то мямлил, будто просителем пришел, а не, наоборот, принес ему важное свидетельство. Будь у меня такой уверенный голос, черта с два бы он от меня отмахнулся...
С помоста уже зачитывали имя мисс Трихорн, и меня снова кольнула мысль, что вот он, дневник, здесь, а толка от него никакого, ведь мистер Алджернон не успел его прочесть, я ведь ему не объяснил, в чем там дело и почему читать следует с конца, где черным по белому написано, кто назначил ей то свидание. Он же не понимает, какую услугу я ему оказываю, и хорош бы он был, если бы все узнали, что он осудил на каторгу невинного человека.
Потом вызывали мистера Картрайта, он с трудом поднялся, и теперь видно было, как сильно он сдал в тюрьме. Будто другой человек, думал я удивленно, неужели все из-за того, что провел за решеткой какие-то несколько дней? Неужели бывают такие, вроде диких животных, которые в неволе просто не живут, как их ни корми и какой бы просторной ни была клетка...
На вопросы он отвечал медленно, трудно, думая перед каждым словом, но видно было, что это не оттого, что он их обдумывает, а просто даже слова теперь давались ему с трудом. Сказал, как и в первый раз, что в тот вечер был на берегу с контрабандистами, что Джека брал с собой и он может подтвердить. И опять же по голосу было понятно, что он сам не верит, что кто-то выполнит его просьбу и допросит Джека, и знает, что его рассказу ни один человек в этом зале не верит ни на грош.
На прямой вопрос, убивал ли он, твердо ответил, что нет. А когда спросили, было ли у них с покойницей что-нибудь до этого, просто сел обратно на место, солдаты попытались поднять его силой, но так и не смогли, а когда один из них начал усердствовать не в меру, какой-то джентльмен из-за судейского стола унял его одним резким словом.
Дождавшись перерыва, я вскочил и уже не церемонясь пробился сквозь толпу к мистеру Алджернону. Пристав было пытался меня перехватить, но я был расторопнее и успел подойти к столику вплотную:
- Сэр, послушайте, это не он убил, это другой, там на последней странице все сказано, мистера Картрайта зовут Эдвардом, а тот ...
- Знаю, - оборвал он меня, - вздор.
- Но сэр, вы не поняли... - начал я, отказываясь верить своим ушам.
- Мистер Браунинг, - спокойно ответил он, - не забывайтесь. Вы свидетель, я специальный констебль. Я же не учу вас вашему ремеслу, не учите и вы меня. До конца перерыва десять минут, будьте добры взять себя в руки, вам скоро давать показания.
Он не хочет ничего менять, тупо твердил я себе, возвратившись на прежнее место, дело уже слажено, преступник пойман, свидетели есть, ему еще карьеру строить... Но как же так, он тогда сразу мне поверил, не стал вешать дело на меня... А обтертый на локтях сюртук, а обрезки дешевых сигар, а бессонные ночи, а это вот, вырвавшееся в минуту откровенности : "остальные могут творить, что им вздумается..."
Он не лучше других. Рыба ищет, где глубже. Он обычный человек, как все.

------------------------
продолжение следует

40

40

И тут меня мягко взяли меня за плечо.
- Браунинг. На пару слов.
Он деловито, чуть ли не под руку вывел меня из зала через боковую дверь и остановился, прислонившись к косяку.
- Послушайте.
Так притворяться невозможно. Взглянув на него, я почти испугался. Лицо у него было, как у человека, страдающего желудочными коликами.
- Простите, что был резок, но пожалуйста, попытайтесь меня понять. Вообразите, что перед вами не констебль, а обычный...
Он сглотнул, борясь с горловым спазмом, и заговорил быстро, часто, будто опасаясь, что его перебьют:
- Я не могу приказывать вам сейчас. Могу только просить. Пожалуйста, поверьте мне на слово. Я знаю, что делаю. У меня есть неопровержимые доказательства, но я не могу вам сказать, откуда, я не имею права...
- Успокойтесь, сэр, - попросил я, ошарашенный произошедшей с ним переменой, - я вам верю.
- Спасибо. Спасибо, Браунинг.
- Не за что...
- Я не могу вам сказать, - повторил он уже мягче, - понимаете?
- Служба? - уточнил я.
Он молча кивнул.
- Но почему тогда, - задал я долго мучивший меня вопрос, - почему он оставил мою Рози в живых? То есть, конечно, слава богу, что так вышло, но я не могу понять... Чем он рисковал?
- Мистер Браунинг, - сказал мой визави грустно и насмешливо, - как вы наивны. Вы думаете, преступник есть ходячее зло, и он не способен, лишив жизни одно слабое создание, после того испытать жалость к другому? Уверяю вас, у него в душе чего только не бывает намешано. Сентиментальность есть оборотная сторона жестокости, и он может на ваших глазах вдруг перейти от первого ко второму или обратно. Порой из-за пустяков он проявляет истерическую слабость, подобно женщине. А перед лицом страданий держится так достойно, что поневоле испытываешь к нему уважение.
Я вспомнил нашу с мистером Картрайтом первую и последнюю встречу на воле. Не просто уважение, хотел я сказать. Я ему люто завидовал - тому, как смело он держится, как лихо обделывает темные дела под носом у властей, и что ему наплевать и на нищету, и на одиночество, и на явную опасность, которой грозит мое появление... Если уж совсем начистоту, я предпочел бы никогда в жизни не встречать этого человека и вовсе не знать о нем. Так мне было бы спокойнее и не приходилось бы сравнивать.
Правда, думать себе не запретишь. Было еще одно соображение, не дававшее мне покоя все эти дни. О последней записи, сделанной в синей школьной тетради.
- Ну да... только вот кто...
Я хотел сказать "кто такой этот Томас", но прозвучало бы попросту глупо. Не сходя с места, можно набрать хоть дюжину фигурантов. Кстати, преподавателя, у которого я продолжал исправно брать уроки по лекарскому делу, тоже звали Томасом...
Я остановился и помотал головой. Решено так решено, нельзя верить наполовину. Тем более, мелькнул самый хвостик мысли, которую я если и хотел прибить, как пробегающую по камбузу крысу, то было уже поздно. Мне намного спокойней будет в рейде, если этого человека уберут подальше от моей жены и ребенка.
- Идемте в зал, Браунинг, - прервал мои размышления специальный констебль, - перерыв закончился.
Отбросив сомнения, я энергично захромал вслед за ним.
... Не буду врать, что этот суд дался мне легко. Стоило увидеть мистера Картрайта, как опять что-то засосало под ложечкой, и я ничего не мог с собой поделать. Слюнтяй, упрекнул я себя, как ты можешь, сказано же было, неопровержимые доказательства... Но ведь, возражал я, изо всех сил цепляясь за доводы рассудка, а вдруг все-таки ошибка, а такого человека погубить зазря - это не несчастного лейтенанта Дулитла подтолкнуть к краю пропасти, куда он рано или поздно все равно бы свалился сам...
Хорошо иметь чувствительную совесть. Отмучился, и можно, хоть и скрепя сердце, выполнять свой долг.
Я честно ответил на все заданные мне вопросы.
Да, я был там на заходе солнца, у восточного склона холма, и увидел мисс Трихорн, неподвижно сидящую на мокрой траве.
Да, как следует из показаний моей дочери Роуз Браунинг, шести лет, допрошенной ранее отдельно в присутствии матери, тем вечером подсудимый Эдвард Картрайт повстречался ей в полумиле от того самого места, потребовал молчать и в противном случае угрожал убить.
Я даже почти спокойно выслушал свидетельство вдовы Барри, раз или два видевшей подсудимого выходящим из дома покойной, и снова убедился, что для большинства присутствующих в зале это вовсе не было новостью.
И все равно...
Хотя в конце концов, вопреки ожиданиям, приговор вынесли относительно мягкий - пятнадцать лет каторги в колониях; хотя при оглашении приговора задумчивое голубое лицо покойницы все время стояло у меня перед глазами; хотя на этот раз я знал, что говорю правду, не то что тогда, в капитанской каюте одиннадцать лет назад...
Все равно было паршиво, точь-в-точь как тогда.
А главное, не так я себе представлял торжество справедливости.

--------------------------
продолжение следует
----------------------

41

41

- Хватит киснуть, - в сотый раз повторяет Роуз, - все равно ничего не изменишь.
Я тоже так считаю, но именно поэтому огрызаюсь в ответ:
- Ага, забыть. Просто забыть. Ничего не было.
- Было, кто спорит. Скверно началось, и скверно закончилось.
Я удивленно смотрю на нее.
- Тоже не веришь?
- Нет. За Рози, будь моя воля, удушила бы его своими руками. И рада, что его уберут отсюда, врать не буду. Но это не он.
- А Томас этот, там же записка была вложена... - я краснею.
- Ты что, искать его собрался?
- Нет, - честно отвечаю я.
- Так что тебе неймется? Обиделся, что ли, на этого своего...
- Вот еще... с чего ты взяла.
- Обиделся, - усмехается Роуз, -  вижу. Женатый человек, на третьем десятке, а судейским веришь.
- Он не такой.
- Куда денешься, начальство требует... Он небось и раньше за Картрайтом охотился, только взять не мог. А тут такая удача.
- Кому же верить...
- Ох ты горе мое, - вздыхает она совершенно по-матерински, встает из-за стола, подходит сзади и обнимает меня за плечи. Я сижу неподвижно, но молюсь, чтобы она не уходила.
- Что, так и думаешь до сих пор, будто есть на свете такие люди, особенные... Не врут, не ловчат, исподтишка не делают. Да?
Я тихо киваю.
- Роби, милый, нет ничего чистого на этом свете. Так уж устроено, и не нами, а спросить не с кого. И нет в этом дурного, и топиться из-за этого не следует. Хороший человек и пьяницей может быть, и язычником, вон в Евангении сказано - добрый самаритянин... Ева, прости господи, шлюха из хорошего заведения, а если бы не она, мне бы не жить... Найждел твой - дай ему бог здоровья, вместо отца тебе был, а ведь помнишь, что за ним водилось?
Я пытаюсь стряхнуть ее руки, но она держит крепко.
- Может, не в том дело, Роби, ты об этом не думал? Может, по-другому смотреть надо?
- Как?
- Не знаю. Но не гоняться за тем, чего нет.
- И не верить никому?
- Верить. Только по-людски, с пониманием. Я вот тебе верю.
- Чего?
- Я же вижу. Ты какой был раньше, такой и остался - мальчишка, другая тебе лучше показалась - вот и побежал за ней. Я же тебя знаю, глупый, горячий... И со мной то же. Были мы вместе, стали врозь, как чужие, и скучаешь, подойти охота, повиниться, а не знаешь, как...
- Роз...
- А ты мне веришь? Не так, как нас учили, по-другому? Ну скажу я сейчас, что не изменяла ни разу за все время - легче тебе станет?
- Не то чтобы... - осторожно отвечаю я, ужасаясь кощунству сказанного.
- А знаешь, что я сама по тебе скучаю? Хочу, чтоб стало у нас, как прежде, а сказать не могу? Меня же как учили, будь оно все проклято? Нельзя, мол, законной жене честь ронять, самой напрашиваться. Он, подлец, тебя на другую променял, а ты что, так оставишь? Скандала не закатишь, соседкам плакаться не будешь, к дочке подходить не запретишь...
Подозрительные звуки за спиной заставляют меня обернуться. Роуз бурно сморкается в носовой платок.
- Рози...
- Ты что думаешь, я и правда такая? Не веришь?
- Верю. Я тебе верю. Поди сюда.
Я тяну ее к себе на колени, она упирается, тогда я встаю и прислоняю ее голову к своей груди.
- Рози. Я тебе верю. Только диковинная вера какая-то выходит - если обманут, значит, так тому и быть...
- Угу...
Она высвобождает лицо из складок моей рубашки:
- Пусти, задушишь...
Лицо у нее зареванное и счастливое. Никогда еще не видел ее такой.
- Роби, любимый мой, глупенький, а как же еще можно? Ну дашь ты мне расписку, что в рейде, как на берег сойдете, к шлюхам не потянет? И в кабак, наверное, тоже не пойдешь? Или уж лучше, для верности, вообще с корабля отлучаться не станешь? Ну напишешь, поклянешься, а что с того?
- Стало быть, ты не против? - как-то глупо спрашиваю я.
- Дурачок и есть, - улыбается она сквозь слезы, - нет, конечно, я такого не хочу. Избави боже, я женщина, живая и с красной кровью. И знаю, что глупо, но хочу, чтоб ты мне одной хранил верность. Но если ты сам себе не запретишь, что я сделаю? Обманешь, стало быть судьба.
- И я чтоб тебе так же...
- Невозможно?
- И другим, и мистеру Алджернону, и... и...
- Выбора нет, малыш. Все равно ведь так живем, только сказать стыдимся, не принято такое говорить. Но ведь живем. Да что с другими. А самому себе человек разве не врет никогда, не клянется, не обманывает?
- От себя не убежишь, какой есть...
- И от других не убежишь.
- Что же, выходит, возлюби ближнего, как самого себя?
- А какой выбор? Жизнь наша такая, вот об этом в Библии и сказано.
Я смотрю на Роуз в веселом ужасе.
- Вот вы как, миссис Браунинг, заговорили? Вот что толковать беретесь?
- А что с меня взять, я глупая женщина, место мое на кухне... Это вам, мужчинам, виднее, сами себе жизнь устроили, то-то хорошо живете...
Мне становится еще страшнее и еще веселее.
- Рози, - признаюсь я, будто ухая вниз головой в яму, - а ведь правда.
- Кто бы сомневался. Эту страшную тайну любой понимает, кто в возраст вошел. А кто не понял, тот всю жизнь, как дитя малое, так и требует от мамки луну с неба, а коли не получит - обижается...

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-04-24 13:25:29)

42

42

- А теперь еще раз, джентльмены.
По знаку Зануды Томми мы с Симсом в четыре руки хватаем молодого Торнтона и, кряхтя от напряжения, взваливаем его на операционный стол. В последний момент я все-таки не удержал голову, и пациент здорово приложился затылком о столешницу, но только добродушно улыбнулся в ответ.
- Плохо. Торнтон, не забывайте, вы ранены, вам больно.
Мы трое застываем в тех позах, в которых нас застал голос Зануды Томми.
- Что было не так, сэр? - неприятно скалится Симс, глядя на него снизу вверх. В глазах у него бессильная ненависть. О его с мистером Трейси вражде знают все. Тот методично выживает с курса неприятного студента и рано или поздно своего добьется.
Торнтон, лежа на столе, удивленно смотрит на обожаемого учителя - он ожидал похвалы. Я, привалившись к стенке, ловлю воздух ртом, проклиная больную ногу и шесть лет оседлой жизни, превратившие меня в слабака.
Что касается Зануды Томми, он откровенно наслаждается происходящим.
- Кто-нибудь из вас может ответить на этот вопрос, джентльмены? - учтиво обращается он к остальным ученикам, тут же отзывающимся радостным гоготом.
- Дайте мне, - зло отвечаю я.
- Мы все вас внимательно слушаем, - заверяет он меня, махнув рукой в сторону слушателей.
- Все было не так, - говорю я, стараясь ни на кого не глядеть, - во-первых, тут твердая земля, а там такого не бывает, хоть маленькая, но болтанка...
Смешки стихают.
- Во-вторых, в лазарете во время операции недолго и шею свернуть, там через час настил уже скользкий, какой только гадости нет....
- Песком посыпают, - парирует кто-то с места.
- Ага, так и топчешься в этой каше...
- Не перебивать, - поднимает руку мистер Трейси, - еще?
- Стоять нужно так, чтобы доктор мог поворачиваться. Если рана в живот - один сзади, ноги придерживает, один руки. Если конечность - в нужном месте прижать, а самому держаться сбоку. Доктор может сказать, куда и как, но лучше самому смекнуть, там выбор невелик.
- Откуда знаете? - перебивает Зануда.
- От доктора нашего, он войну застал...
- Имя? - деловито интересуется мой учитель.
- Чейни, сэр, Уильям Чейни.
- Где он служил?
- Его величества бриг "Геркулес", - отчитываюсь я, чувствуя себя неуютно под взглядами товарищей.
- С какого года?
- Не знаю... Он вроде говорил, что тоже с младшего доктора начинал, еще в семьсот весемьдесят пятом, в колониях.
- И вы у него были помощником?
- Нет, сэр, у боцмана. Они приятелями были, в лазарете любили посидеть, - выдаю я полуправду, смущаясь еще больше. - А меня гоняли за выпивкой, ну там, стол накрыть, или еще что понадобится... Он, бывало, как примет на грудь, так и пошел рассказывать, как было при Трафальгаре да как при Кадисе...
- Ну и как? -  хмуро спрашивает Трейси.
- Не больно весело, сэр, - признаюсь я, - все-таки победили тогда, и вся Европа против была, а выстояли, и Бонни* нос утерли... А его послушать, так выходит, что война - это один большой нужник, прошу прощения, сэр...
- Не только нужник, - задумчиво кивает Трейси, - еще и публичный дом, и мясная лавка, и все это в весьма тесном соседстве, джентльмены...
- Вы воевали, сэр? - схватывает главное аптекарский ученик.
- Всякое бывало, - уклончиво отвечает Зануда. - Однако мы отвлеклись, джентльмены. Какие еще неточности вы нашли в ваших действиях, мистер Браунинг?
Я уже чувствую себя увереннее и не удерживаюсь от шпильки:
- Ну, раненые случаются и полегче, сэр, - сообщаю я, прекрасно понимая, почему именно Торнтона, самого тяжелого из всех, заставили играть сегодня роль пациента. Но тут же поспешно добавляю: - хотя бывает, и буйные попадаются, у кого терпения нету, такого на столе и втроем не удержишь...
- Совершенно верно, - соглашается Зануда Томми. На лице у него появляется мечтательное выражение, - молодость, джентльмены, молодость. Есть что вспомнить. Вот в восемьсот девятом, возле Бреста, после мелкой стычки принесли нам одного такого. Вчетвером его держали, двое за ноги, один за руки, я, как самый молодой, за голову. И надрез-то нужен был пустяковый, кровь выпустить, и тут  этот невежа как двинет меня локтем в живот...
- Ну и что? - спрашивает кто-то с жадным любопытством.
- Ничего. Стукнул его ребром ладони пониже уха, вот так. Сразу стал смирным, как ягненок.
По комнате проходит одобрительный гул. Джонни-Громила, бывший объездчик на конном рынке, протискивается из задних рядов, где откровенно бездельничал, и почтительно просит:
- Покажите еще разок, сэр...
Наш учитель мигом оказывается под обстрелом девяти пар любопытных глаз. Молодой Торнтон смотрит на своего патрона с обожанием. Но мистер Трейси, кажется, уже не рад, что позволил себе человеческую слабость и пустился в воспоминания. Он сам оглядывает нас всех по очереди, потом укоризненно качает головой:
- Стыдитесь, молодые люди. Сколько я бьюсь, пытаясь вколотить вам в головы хоть немного сведений, которые в скором времени будут нужды вам, как воздух. А вам интересны вещи, пригодные только для пьяной драки в матросском кабаке. Внимание! Все сначала.
Развлечение кончилось. Мы с Симсом и молодым Торнтоном вновь обреченно занимаем свои места.

..............................
*прозвище Наполеона

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-05-02 12:26:31)

43

43

А я уж думал, это никогда больше не повторится.
За шесть лет семейной жизни я настолько привык к мысли, что я человек солидный, взрослый, что с прошлыми вольностями покончено навек,  - и вдруг будто в душный день окно распахнули, и от всего этого не осталось и следа.
Мне всего двадцать пять, и плевать, что я хромой, я снова свободный холостой парень среди таких же, как я. Нет, не так даже - я снова школьник, без разрешения удравший с друзьями в порт. Мы все, будущие младшие доктора флота его величества, сидим в трактире, и на дворе вечер, и домой еще не скоро. Моим соседом за столом оказался неудачник Симс, но даже его мрачная физиономия не могла испортить мне праздника. Тем более что после того памятного практического занятия мы с ним состоим в приятельских отношениях, скрепленных совместным походом в этот же трактир, вечером, проведенным в интереснейшей беседе, и тяжким похмельем поутру. Роуз, обычно терпеливая и покладистая, в то утро ясно выразила мне свое недовольство, и поэтому мы больше не имели случая побеседовать столь откровенно. Но приятное воспоминание сохранилось и теперь всплыло в памяти. Мне хотелось расшевелить Симса, но я боялся показаться навязчивым.
- Еще по одной, джентльмены?
- С превеликим удовольствием.
- Джонни, хватит. Ребята, не наливайте ему больше, разнесет тут все к чертовой матери.
- Завидуете, сэр, я-то не облажался сегодня, не то что некоторые...
- Да вы, кажется, напрашиваетесь на трепку?
- Эй-эй! Не здесь, парни, разбираться ступайте во двор, тут приличное заведение.
- Прощения просим, миссис Джонсон, у нас сегодня первый экзамен, надо же обмыть...
Опустошив очередной стакан, я с улыбкой огляделся по сторонам. Мои однокашники вовсю наслаждались жизнью, и кое-кто уже порядком захмелел. Давно забытый застольный галдеж звучал в ушах райской музыкой. Один Симс по-прежнему сидел мрачнее тучи. Преисполненный любви ко всему миру, я наконец решился и протянул ему вторую порцию грога:
- Пейте, коллега, угощаю.
- Благодарю.
Скривившись, он поднял стакан и начал медленно переливать в себя его содержимое. В процессе его мрачная физиономия слегка порозовела, но отнюдь не сменила выражения.
- Да что с вами, Симс? - не выдержал я.
- Ничего особенного. Просто мне нечего праздновать. Старый истукан решил поразвлечься, а козлом отпущения выбрал меня.
Я молча киваю. Сегодня Томми-Зануда показал себя во всем блеске, срезав на экзамене сразу четверых. Но Симса при этом выделил особо, заставив минут двадцать топтаться у стола с инструментами и под градом насмешек снова и снова демонстрировать, как оказывают помощь моряку, внезапно обнаружившему, что портовые утехи обошлись ему слишком дорого.
- Бросьте. Пересдадите через неделю, хотите, я вам помогу?
- Не утруждайтесь, Браунинг, он меня ненавидит, и, надо признаться, не без взаимности...
- Ну, любить его вы и не обязаны. Главное - получить свидетельство.
- Вы не понимаете, с кем имеете дело. Терпеть не могу людей, которые корчат из себя героев. От таких всего можно ожидать.
Я чувствую себя задетым. Сегодня Томми-Зануда похвалил меня, что сразу сгладило в моих глазах все его недостатки.
- Послушайте, - начинаю я, готовый защитить своего нового кумира, - он, конечно, не святой, но ведь...
- Святых вообще не бывает, Браунинг, - перебил он меня, наконец улыбнувшись, - и благоговейного трепета не заслуживает никто. Можете мне поверить, я успел понюхать жизни. У любого честного общественного деятеля, ратующего за смягчение нравов, обязательно обнаружатся детские грешки, застарелый геморрой, молоденькая любовница, дочь-вековуха и жена, тратящая больше, чем он может себе позволить при своем жалованье. Достаточно взглянуть повнимательнее.
- Вас послушать...
- Знаю, коллега, знаю все, что вы мне скажете. Я мизантроп и не скрываю этого. В любой компании кто-то должен быть мизантропом, чтобы не давать размякнуть остальным. Но сейчас я говорил не об этом.
- Вы сказали, что ненавидите его...
- Я не имел в виду, что мне не понравилась его физиономия. Хотя и это тоже. Это человек, способный на многое. На очень многое, Браунинг.
От удивления я частично трезвею.
- Вы это к чему? - спрашиваю я подозрительно.
- Помните, что вы мне тогда рассказывали? Когда мы с вами тут так славно посидели?
- Нет, - честно отвечаю я, в ужасе пытаясь вспомнить, о чем идет речь.
- Вы говорили о суде. О дневнике покойной учительницы, который вы передали его куда следует. Жаловались, что специальный констебль вам не поверил и не стал вдаваться в подробности. Или счел это обычными женскими бреднями.
- Что еще? - осторожно спрашиваю я.
- Особенно вы упирали на то, что там несколько раз упоминается какой-то Томас. И последняя запись...
- Как вы можете... - шепчу я в ужасе, поняв, куда он клонит.
- Могу, - усмехается он, - могу. Что там было видно из записей? Некий джентльмен, холостяк, держится особняком, упорный и терпеливый,  умеющий держать язык за зубами... А зовут его...
- Довольно.
С грохотом отодвинув стул, я встаю и выхожу из трактира, провожаемый удивленными взглядами товарищей. Симс не преследует меня. Только молча выкладывает на стол тетрадь с записями, где на обложке, после имени владельца и других сведений, черным по белому написано: преподаватель - бакалавр медицины мистер Томас Трейси.

-------------------
продолжение следует

44

44

Всю дорогу домой я напряженно думал. Было ясно как божий день, что Симс держит на зуб на Зануду и сам не верит в то, что говорит. Ясно было и то, что дело давно сделано и обратного хода нет. Но все это служило слабым утешением.
Я мог вмешаться. Я прекрасно понимал, что происходит, и не будь зала суда, не будь всей этой торжественности... Это же как в церкви, где ты никто и тебе разрешается только торжественно благоговеть, когда даже нечаянно сорвавшийся с губ кашель кажется грехом, а уж попытка задавать вопросы и спорить воспринимается не иначе как святотатство. В суде и в церкви каждый ребенок, в каждом оживают воспоминания о родительских угрозах, страх даже не наказания, а осуждения. Посмев протестовать, ты сам себя наказываешь, сам отлучаешь от высшего существа, которое лучше знает, что для тебя хорошо и что дурно. Вот почему я тогда смолчал. И теперь с этим мне придется жить, хотя виновен не я, отступивший перед силой, а мистер Алджернон, хорошо знающий, с кем и как надо разговаривать, и теперь проклятый Симс, который сам ничем не лучше меня, смеет меня в этом упрекать. Смеет напоминать о том, о чем я мечтал как можно скорее забыть.
Как только я увидел Роуз, все это прошло.
За шесть лет брака наши отношения приняли устоявшуюся форму. Мы оба знали, что будем делать и говорить друг другу в течение дня, это было проще для обоих и помогало избежать трений. Слава богу, моя жена была достаточно чуткой, чтобы улавливать суточные колебания моего настроения, и достаточно деликатной, чтобы не расспрашивать о причинах.
По утрам я всегда бываю молчалив, потому что еще не проснулся толком. Самое тяжелое время, в таком состоянии мне лучше вообще не задавать вопросов и ничего не говорить, кроме "здравствуй" и "прощай". Все важные вещи у нас в доме обсуждались по вечерам. Тогда же разрешалось чуть выйти за рамки привычных ролей, поболтать о пустяках, посмеяться или поссориться - как правило, с последующим примирением в спальне. Что касается ее собственного душевного состояния, оно почти всегда было скрыто от меня, и такое положение дел меня вполне устраивало. В редких случаях, когда она позволяла мне чуть сдвинуть раскаленную крышку котла, в котором бурлили ее женские страсти, я был откровенно напуган и поскорее ретировался, готовый, подобно магометанину, благодарить Всевышнего за то, что он не сотворил меня женщиной.
Но теперь, похоже, пришло время. Слишком много накопилось отчуждения, слишком долгая предстояла разлука, и слишком виноватым я себя чувствовал, чтобы так и уйти не объяснившись. Слова тут были бесполезны, требовалось что-то другое.
Я смотрел на нее, стоящую передо мной неподвижно, и вспоминал нашу первую встречу, и первую ночь, и те далекие несколько дней, тайком проведенные в ее доме, которые и решили нашу судьбу. Тогда я пытался узнать о ней как можно больше, лез напролом, не разбирая дороги - и, возможно, был умнее, чем в последующие годы, когда я постепенно приучался скрывать от нее все самое важное и требовать взамен такой же скрытности. Но этого ли я в самом деле хотел?
Не отвечая на молчаливые вопросы, уходя от разговоров, я вопреки здравому смыслу ждал от нее настойчивости и попыток узнать то, что скрывается. Я сам накрепко запер дверь и томился, ожидая, когда же в нее наконец постучатся. Я шагнул к ней и остановился в нерешительности. Она вытерла мокрые руки полотенцем.
Мы обменялись взглядами и пошли в спальню. Молча разделись, сидя рядом на супружеской постели.
Я не знал, что нужно делать, но готов был делать то, что решит она.
Нет, не так. Знал.
Есть вещи, о которых хочется думать, но не хочется говорить. Не потому даже, что не положено, а потому что слова мешают. В этом заключается вся сладость флирта. Бабочка должна сама сесть на ладонь. А если тронешь - улетит.
И тогда Роуз, накинув пеньюар, выходит из спальни и возвращается с охапкой тонких березовых прутьев, покрытых нежными молодыми листиками. И я молча ложусь вниз лицом.
Как это было... Боль может быть рвущей и глубокой, как от заскорузлой просоленной веревки, или обжигающей, как огонь, или рассекать тело, как ножом, так что выгибаешься дугой и давишься собственным криком.. Но ничто из этого не могло сравниться с тем, что я испытал тогда.
С первых же ударов, сперва осторожных, потом покрепче, и дальше, все сильнее и сильнее, по всему телу от шеи до кончиков пальцев начал разливаться ровный мягкий жар, будто покалывающий кожу сотнями иголочек, и чем сильнее нарастала боль, тем он делался горячее и восхитительнее. Скоро боль и наслаждение уравновесились, потом стало нестерпимо, я рванулся, но Роуз всей тяжестью навалилась мне на шею и руки. Удары посыпались еще нещаднее, я уже бился и кричал, умоляя ее остановиться, но одновременно кто-то другой в моем теле задыхался от нестерпимого блаженства, растворяясь в волнах этого жара, так что у меня не было сил сопротивляться. И когда наконец я почувствовал, что больше не могу - Роуз разжала руку.
И тут я, сам не помню как, оказался на спине, а ее схватил за запястья и с силой потянул на себя, не давая опомниться и оказать сопротивление. Она охнула, покачнулась, но удержалась на мне и подалась вперед, жар и боль нахлынули с новой силой, и с каждым ударом все нарастало блаженство, усиленное болью, а потом я закричал, хрипло и громко, и она, рванувшись в последний раз, упала на меня вниз лицом.
Обремененный ее сладостной тяжестью, я лежал и медленно приходил в себя. Мы оба были мокры от пота, горло пересохло, в голове чуть звенело, а в ушах отчетливо прозвучал собственный голос: теперь я ее больше не боюсь.

-------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-05-19 16:21:02)

45

45

"Здравствуй, дорогая Ева. Пишу тебе поздно ночью, своих уже уложила, а перед тем, как сесть за это письмо, признаюсь, немного выпила для храбрости. Если не очень складно выйдет, прости. Главное - хочу выговориться до донышка.
Ну, с чего начать? Скоро я опять останусь одна. Еще не решила, хорошо это или плохо. Будешь смеяться, но и в супружеских скандалах есть что-то такое, чего мне теперь, верно, будет недоставать. Что ни говори, а событие, волнует чувства и горячит кровь. И потом ведь всегда примирение, слаще этого в семейной жизни ничего нет. А теперь останусь я и без скандалов и без примирений.
Правда, и свободы будет побольше. И с хозяйством полегче, на двоих меньше нужно стряпать и стирать, и времени свободного будет вдоволь. Вот куда его девать - тоже еще не знаю. Вечера будем проводить с Рози, за уроками или рукодельем, и вообще, кажется, нам теперь найдется о чем поговорить.
И еще, раз уж время будет, хочется снова взяться за перо. Тебе вроде мои прежние письма нравились. А в голове столько всего вертится, жалко упускать.
Знаешь ли, что я поняла недавно? Смелость - это когда человек не боится того, чего принято бояться. Раньше я тоже была смелой. Не боялась, что обо мне скажут соседки. Не боялась показать, что мне в церкви скучно, а в порту весело. С тобой вот дружить не боялась. Хорошее было время.
Вчера вот меня Роби удивил. Я уж думала, что знаю его. Оказалось - нет. Не хочу рассказывать, что у нас было, пусть это будет только для меня одной. Но... Иви, ты вот можешь себе представить мужчину, который не боится, что женщина возьмет над ним верх? Это ведь каким позором считается, как они все трясутся, вдруг кто подумает, что он в чем-то жене поддался. Значит, слабак, защитить себя не может. А если может, но поддается все равно? Потому что не боится. Может себе позволить.
Тут до такого договориться можно... а если не боится, что изменят? И что потом о нем будут говорить? Ты вот такого хоть одного встречала? Или это уж чересчур? Или ему на свою честь наплевать? Или он считает, что он свою честь сам охраняет, а что женщина творит - это ее дело? А может быть, у него честь в другом каком-нибудь месте помещается, выше пояса, а не ниже?
Ой, не знаю. Поди разберись. Я только в том уверена, что сама попробовала. Иногда, знаешь, будто озарение какое-то находит, и сразу делается ясно, что к чему. Редко бывает, раз-два в год. Правда, этому я не очень-то доверяю, поди знай, может, просто настроение такое накатило, вот и показалось...
И вчера у меня такое было. Как растолковать... я была довольна, что я женщина. Понимаешь? Раньше - хочешь не хочешь, какая родилась, такая и живи, соблюдай то, что для женщин установлено... А тут обрадовалась.
Я вот на Рози мою смотрю и себя вспоминаю. Все-таки в ней от меня больше, чем мы с отцом думали. Я тоже, как маленькая была, хотела быть мальчишкой. Девочка - это ж второй сорт, того нельзя, сего нельзя. Мало того, что маленькая, взрослые шагу ступить не дают, так еще и девочкой угораздило родиться... Что мальчикам можно, тебе заказано, и главное, так до гроба и останется. Ум женский - жениха найти, таланты женские - хорошая жена, мать и хозяйка. А не нравится - сама виновата, значит, что-то с тобой не так.
А тут оказалось, что женщиной быть хорошо. Весело, приятно, назови как хочешь. Раньше у меня такое только для тела бывало, ну, когда с мужчиной. А тут поняла, умом поняла, что не зря на свете живу, что я, именно такая, как есть, для чего-то нужна, и может, у господа бога еще есть какие планы на мой счет...
А потом подумала, может, так у всех? Роби свою мужскую долю тоже не больно-то любит, хоть и обеими руками держится... Быть мужчиной среди мужчин - это ты всем и всегда будешь должен, а тебе никто, и что бы ни случилось, ты виноват и с тебя спросится... И жить следует, как положено, как другие живут, хоть бы от этого с души воротило. Ведь нечестно же так, правда? Ведь можно же и иначе. Могла бы, сказала ему: Роби, милый, не бойся, мужчиной быть хорошо. Растолковать бы только, как.
Я вот всю жизнь пыталась с мужчинами воевать, ломилась в чужой монастырь со своим уставом. А женскую свою природу не любила, терпела только, как нелюбимое дитя, которому и сама не рада, но ведь не отделаешься. А если на самое себя так смотреть, какая же это жизнь будет, какая радость? А у меня своя девочка растет, все видит, все замечает. Не пойдет ли потом сама по моей дорожке...
А что я могу для нее сделать? Не нами началось, не нами и закончится. Не мир же переворачивать, не революцию новую учинять...
Ив, сама понимаю, что глупости пишу, но если представить только... Если, пока она в возраст войдет, что-то переменится. Возможно ли устроить так, чтобы и мужчин не обидеть, и самой дышать повольнее? Нет, наверное, возмутятся, испугаются. Мол, нам если волю дать, то и конца этому не будет, сами их под себя подомнем? Или правда есть чего бояться?
Слушай, тут же не только мужчины, а и наши же матери и бабки первыми восстанут. Им уже любовь не светит, жизнь прожита, они-то и есть первые завистницы, первые враги молодой женщины. Но если все-таки получится... Вот ты, Ив, у нас умная, скажи - будет такое хоть когда-нибудь? А может, и делается уже, только я не знаю?
Сколько вопросов, а ответов ни одного. Ничего, будет время подумать. А теперь прости, мне пора, завтра мне рано вставать, плиту растапливать, готовить завтрак. Пока еще на троих.
Целую тебя крепко. Твоя любящая подруга Роуз."

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-05-23 13:37:04)

46

46

Всю ночь накануне отъезда я пролежал с открытыми глазами.
У Роуз есть трогательная, но чертовски неудобная для меня привычка - во сне она всегда норовит прижаться покрепче, обхватить обеими руками или навалиться, не давая пошевельнуться, и так спит всю ночь. Вначале я старался терпеть, потом не выдержал и, после многочисленных уверений, что мои чувства к ней остаются неизменными, мало-помалу добился права по ночам спокойно спать, а не бодрствовать, героически перенося ее совсем неслабую хватку.
Но сегодня, в память о самом начале и в предчувствии долгой разлуки, я снова позволил ей это. Все равно я не смог бы уснуть, и это было точь-в-точь как в школе, накануне последнего экзамена, который, к слову сказать, я с треском завалил и был вынужден явиться повторно. Накануне Роуз в сотый раз проверила, все ли вещи уложены, а мне становилось совестно при виде такого количества багажа, и я уверял ее, что на новой службе меня засмеют. Она в ответ хмуро напомнила мне мои же собственные рассказы о страданиях, причиняемых в море нехваткой лишней пары чулок, куска мыла, собственных запасов сухарей и спиртного и тому подобное. В результате мы поссорились, она быстро ушла в спальню, демонстративно хлопнув дверью, и мне пришлось просить Молли, прервав приготовление обеда, срочно вывести Рози на часик-другой подышать свежим воздухом. Примирение вышло немного поспешным, но не лишенном приятности, и вернувшаяся с прогулки Молли застала нас в прекрасном расположении духа. Дальнейшие сборы протекали почти без помех.
После ужина и совместного мытья посуды я усадил обеих Роуз за стол, достал с полки музыкальную шкатулку и завел ее. Пружина раскрутилась полностью за полминуты, и мы все трое молча посидели, глядя на остановившиеся фигурки пастушка и пастушки. Мы с Роуз переглянулись.
- Рози, - сказал я, - эта шкатулка мне досталась от матери. Теперь она твоя. 
Дочка встала, насупленная, глядя на меня исподлобья, и я мне показалось, что она сейчас расплачется, потому что я удираю из дома, лишая ее защиты и помощи, а взамен оставляю бесполезную игрушку. Но она подошла к столу, левой рукой придержала шкатулку, а правой с усилием раз и другой повернула ключ и снова завела музыку. Я понял, что могу ехать.
Как и в прошлый мой уход, я попросил не провожать меня. Стыдно признаться, но меня преследовала боязнь, что увидев меня на берегу с  таким эскортом, команда раз навсегда потеряет ко мне уважение. Взвалив на плечо сундучок, а в другой руке еле удерживая увесистый плетеный короб с вещами, я вышел на набережную. И понял, что все снова повторяется, как было в самый первый раз в Ливерпуле, когда я удрал из дому и явился в контору к мистеру Хендриксу, о котором отец говорил мне, и пришел на "Геркулес", неся все имущество в одном узле, и потом, спустя четыре года, по этой дороге возвращался на "Геркулес" с матросским сундуком - сам новоиспеченный муж и будущий отец. И теперь, еще через шесть лет, было то же самое, только шел я хромая, и багажа у меня прибавилось за эти годы, но, в общем, все обстояло примерно так же, как тогда, я сознавал это, и мне было хорошо.
Его величества бриг "Лили" (кольнуло в груди, прошло) находился на рейде, и пришлось брать лодку, я не без труда погрузил на дно свое имущество и влезая, чуть не полетел в воду - уже отвык, и подумал, что придется заново учиться стоять на палубе, и не только этому, но много еще чему. Лодочник, наблюдая мою борьбу со стихией, только покачал головой, но не сказал ни слова, и расплачиваясь, я дал ему за это лишний шестипенсовик. Тощий матросик, не первой молодости, но еще бодрый, уже выгрузил мои пожитки на палубу и, вернувшись, протянул руку - но я стиснул зубы и сам вскарабкался через фальшборт.
- Добро пожаловать, сэр, - приветливо обратился он ко мне, - идемте, я вас к начальству доставлю. У нас сегодня, видите ли, черт-те что творится, пополнение команды ожидаем, новый младший плотник, да баковых шестеро, и еще два лекарских помощника... Про одного не знаю, а второй, говорят, человек бывалый, в войну сражался при Кадисе. Ростом невелик, но силы неслыханной, сам черт ему не брат, на прошлом месте его даже офицеры трогать боялись. И капитан, рассказывают, отпускать не хотел, незаменимый был человек. Боцманом служил вроде. Вы, извиняюсь, не слышали?
- Нет,  - мрачно ответил я, уже предвкушая все прелести службы бок о бок с таким человеком и неизбежные притеснения с его стороны. Дай бог, чтобы хоть не оказался склочником и не ввязывался в ссоры с начальством. Последнее я мог предсказать безошибочно, потому что твердо знал - матросы хвалят именно тех людей, от которых следует держаться подальше. А если он еще и воевал, запросто может оказаться припадочным или контуженным, такому действительно сам черт не брат, а расплачиваться, выполняя работу за двоих, видимо, придется мне. Томимый самыми мрачными предчувствиями, я заковылял следом за моим словоохотливым спутником, а тот ухитрялся по пути перебрасываться парой слов с каждым встречным, попутно представляя мне их, а им объясняя, куда меня ведет и зачем.
- Это вот Том Болтон, помощник кока, сэр... привет, Том. Эти двое - марсовые, Дик и Билли, а этот малый - Тодд Кирк, католик, но парень хороший, у него и брат старший на флоте, и кузены, целый выводок, значит, этих самых Кирков, сэр...
И не успел я проследить за его протянутой рукой, как со стороны вантов наперерез нам кинулся тощий веснушчатый мальчишка со смутно знакомыми чертами и раздался срывающийся от радости молодой голос с сильным ирландским акцентом:
- Парни, глядите, да это же сам Боцман Кид!

И тут я понял, что влип окончательно.

------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-05-29 02:02:44)

47

47

- Ну конечно, мы о вас слышали, сэр, - с готовностью подтвердил Том Болтон, помощник кока, и все присутствующие дружно закивали в знак согласия, - у нас даже мальчишки на камбузе знают, кто такой Боцман Кид. Это все брат его старший рассказывал, - кивнул он на порозовевшего от смущения юного Тодда, - Шеннон Кирк, у вас под началом служил, может, помните? На "Геркулесе" ребята до сих пор вас вспоминают. Они вас прозвали в честь корсара Уильяма Кида, был такой лет сто назад, отчаянный малый, хоть и ростом не вышел, весь королевский флот его боялся. Тоже Шеннон сказал, он вообще о вас любил рассказывать. Как вы еще мальчишкой раскрыли на борту смертоубийство. Как дослужились от юнги до боцмана. Как простых матросов привечали, и защищали перед начальством, и выпить вместе не брезговали... А правда, что вы как-то приструнили одного лейтенанта, от которого никому житья не было, и с тех пор он стал как шелковый?
- Чего? - переспросил я еле слышно, опускаясь на привинченный к настилу табурет. Разговор происходил в кубрике, куда меня отвели по первой же просьбе, а также по собственному почину поднесли стакан какого-то мутного пойла и выставили за дверь мальчишку для охраны.
Неправильно истолковав мою реакцию, Болтон поспешно добавил:
- Не хотите - не отвечайте. Кирк говорил, вы человек скромный и не любите, когда вам об этом напоминают. И вообще не извольте беспокоиться, сэр, все эти разговоры - для своих. Начальство ничего не узнает, - добавил он, и все снова закивали, - что мы, не понимаем, что ли...  Только вот одного я в толк никак не возьму... Шеннон божился, что вы воевали, еще при Кадисе отличились, с тех пор и хромаете... Это сколько же вам лет тогда будет, сэр?
....................................
Капитан "Лили" оказался длинным седым стариком с младенчески голубыми глазами и желчной усмешкой в уголках рта. Минут пять он придирчиво изучал мои бумаги, на одном месте задержался, заставив меня занервничать, потом отодвинул всё в сторону и наконец посмотрел на меня.
- Значит так, Браунинг, - заговорил он неторопливо и веско, - меня не интересует ваше предыдущее место службы. Меня не интересует даже, кем вы служили раньше. С сегодняшнего дня вы приписаны к "Лили", где царь и бог - я. Вам предстоит усвоить установленные здесь правила. Они просты. От каждого члена команды требуется все, на что он способен - а как определить, на что он способен, это уже моя задача . Каждый подчиненный сам отвечает перед капитаном  за свои действия. Если я найду вашу службу неудовлетворительной, пеняйте на себя. Не пытайтесь ссылаться на неблагоприятные обстоятельства, дурное самочувствие и неудачную погоду. Меня будет интересовать, что вы, лично вы сделали, чтобы это предотвратить. Если вы покажете себя с хорошей стороны, можете быть спокойны и за свое настоящее, и за свое будущее. Таким образом, ваша судьба находится в ваших руках. Исправно выполняйте свои обязанности, и вам нечего будет опасаться. Вы меня поняли, Браунинг?
.................................
И вот я в лазарете. Тесный, как все помещения на "Лили", досчатый отсек. Несколько изготовленных корабельным плотником грубо обтесанных стульев, привинченных к своим местам. Два битком набитых шкафа, один с бумагами, другой с инструментарием и медикаментами, все в большом беспорядке, дверцы вместо стекол затянуты проволочной сеткой. Сомнительной чистоты широкий деревянный стол для осмотров и операций. Другой, узкий и щелястый, с закрепленным на нем письменным прибором. Длинный рундук в углу. В глубине отсека - совсем уж крошечная выгородка под лабораторию, с подвешенной к переборке матросской койкой для тяжелых больных. Резкий запах карболовой кислоты, табака и спиртного. На рундуке валяется вдребезги пьяный мужчина лет пятидесяти. Рядом примостился верхом на стуле крепкий высокий парень с соломенными волосами, заплетенными по морскому обычаю в косу и удивительно спокойным выражением лица, будто окружающий хаос его нимало не смущает.
- Такие дела, сэр, - сообщает он мне, - явился докладывать, а он тут тепленький лежит. Я лекарский помощник, сэр, переведен со "Стремительного". Больных держать и все такое - это я умею, а вот читать не обучен. Доути меня зовут, Николас Доути. Что делать будем, сэр?
Сглотнув, я усаживаюсь за стол, стараясь скрыть колотящую меня нервную дрожь. Доути терпеливо ждет.
- Значит, так, Николас. Меня зовут Роберт Браунинг. Давайте начнем с документов, это самое главное. Потом займемся аптекой и лабораторией. А там видно будет. Рассчитывать нам, сами видите, не на кого. А теперь, смотрите, в правом шкафу, сверху, вон тот толстенный журнал в желтом переплете. Давайте мне его сюда, и постарайтесь ничего не задеть. Благодарю вас.

--------------------------
продолжение следует

48

ЭПИЛОГ

Я уже большая. Недавно мне исполнилось семь.
Сейчас начало мая, солнце греет вовсю, скоро кончаются занятия в школе, и сегодня мисс Мейсон отпустила нас пораньше, поэтому мы с Мэгги по дороге домой сделали крюк и завернули на то самое место, где год назад все и случилось. Туда давно уже люди ходили смотреть, даже кавалеры водили барышень, пока светло, конечно. Хотя смотреть там как раз особенно нечего, все уже давно заросло, просто трава по щиколотку и кусты можжевельника. Мы долго там топтались, пытаясь представить, как все было. Но ничего не получалось, да еще становилось все жарче, мы обе запарились в шерстяных платьях, я набрала полные чулки репьев, а Мэгги решила потрогать тот самый куст, чтобы проверить, колется ли он, и, конечно, укололась. Тогда мы сели на траву отдохнуть, и тут я спросила:
- Как ты думаешь, почему он это сделал?
Мэгги сделала страшные глаза и ответила тихо:
- Она знала его тайну. Он боялся, что она выдаст, вот и убил.
- Это твои сестры говорили?
- Нет, это девчонки в классе. Сестры говорят, из-за любви. Дейрдере, старшая, по ночам в подушку ревет, похоже, парень ее бросил, а что теперь делать, не знает. Остальные, видно, тоже догадываются. Ходят взвинченные, чуть что дерутся, слова им не скажи. Надоели уже со своей любовью.
Я говорю:
- Неправда. Из-за любви не убивают.
- Молчала бы, - обиделась Мэгги, - подумаешь, какая принцесса. Думаешь, ты лучше других?
- Ты о чем?
- Думаешь, я не вижу?
- Что не видишь?
- Кому ты глазки строишь.
Я говорю:
- Замолчи.
- Подумаешь. Выследила, какой дорогой он со службы возвращается, и каждый вечер его поджидаешь. Думаешь, заметит тебя . Скажешь, нет?
И тут я ее ударила по щеке, со всего размаха, вскочила и бросилась бежать. Потому что все это неправда. И ничего она не знает, и не смеет так говорить. И всю дорогу плакала, только как к дому стала подходить, взяла себя в руки и успокоилась. Постояла минут пять на лужайке за домом, отдышалась и промокнула слезы платком. Если не тереть, то потом почти незаметно. И пошла домой.
Матушка, конечно, это не Мэгги, но даже ей я ничего не хотела объяснять. Потому что я совсем истосковалась по отцу, а он даже не пишет. Мы с ней об этом тоже говорили, она мне объяснила, что у них там в море иной раз долго нет оказии, и я на него вовсе не сержусь, но просто иногда так грустно одной. Так нужно, чтобы кто-то выслушал, взрослый, умный, чтобы все понимал и не задавал обидных вопросов, и не относился, как к маленькой. С матушкой об этом говорить не хочется. Это другое.
А мистер Алджернон вечерами как раз проходит по той же улице, где я хожу за покупками. Ну, не совсем по той, чуть дальше, через квартал. Когда он проходит, я и правда раз или два останавливалась с ним поздороваться, он каждый раз отвечал приветливо и даже назвал меня "мисс Браунинг".
И теперь, когда я зашла домой, матушка ничего не заметила, только поворчала за испорченные чулки. Но я обещала сама их привести в порядок и вычистить репьи, и она сказала, что не сердится, дала мне деньги, пинтовый кувшин с крышкой и велела сбегать в трактир за элем. Я пошла той же дорогой, что всегда, и остановилась. Ждать пришлось совсем недолго, и он появился из-за поворота. Я, как всегда, поздоровалась, и он улыбнулся и ответил : "Добрый вечер, мисс Браунинг". Мы еще немного поговорили. Он был в хорошем настроении и припомнил, как тогда побывал у нас дома и со мной разговаривал. И какая я храбрая девочка, он рассказывал обо мне своей матери. Он живет один, ну то есть с ней, и если миссис Браунинг, то есть моя матушка, позволит, он бы хотел пригласить нас обеих к ним на чашку чаю. Он у нас в гостях уже был, теперь нужно вернуть визит, и я ему тогда очень помогла с поимкой преступника, и он теперь получил повышение по службе, и поэтому его мать мечтает с нами познакомиться.
Я говорю:
- Матушка будет не против, я знаю.
- Замечательно, тогда приходите вместе, как сможете.
И тогда я набралась храбрости и сказала:
- Но я не знаю, где вы живете.
Он не сразу ответил, я хотела извиниться и удрать, но он улыбнулся и как ни в чем не бывало сказал:
- Тогда позвольте показать вам дорогу и заодно представить моей матери. Если вы, конечно, свободны.
Тут он заметил кувшин.
- Вы шли по делам?
- Да, меня послали в трактир за элем.
- Но тогда вы должны идти, вас ждут.
- Ничего, потом схожу. Трактир открыт допоздна.
Он приподнял бровь, весело так, и спросил:
- А вы не боитесь, мисс Браунинг, что вам дома влетит за такое своеволие?
Я ответила:
- Нет. Я потом матушке все объясню, она поймет.
Он снова улыбнулся, но уже не так весело, будто я его чем-то обидела.
- Вот как? В таком случае, мне остается только вам позавидовать. Идемте.
И мы пошли дальше. Я очень боялась, что он совсем обидится и не захочет больше разговаривать, и тогда я сказала:
- Простите, сэр, можно я вам задам один вопрос?
Он кивнул, молча, и тогда я решилась:
- Я хотела спросить... почему мистер Картрайт такое сотворил? Мы с Мэгги из-за этого повздорили. Ее мать и сестры говорят, что из-за любви. Только я не верю.
Он еще больше нахмурился и говорит:
- Не рано ли вам судить о таких вещах?
Тут уже я обиделась и сказала:
- Ничего не рано. Я вот люблю отца, и матушку тоже, и... - тут я спохватилась и быстро добавила: - ... и никогда бы им не сделала плохого.
Он остановился. Я тоже.
- Рози. Вот и видно, какое вы еще дитя. У взрослых все иначе.
- Как? Скажите, сэр, ну пожалуйста, как?
Он помолчал.
- Говорю же, вам еще рано об этом... этого нельзя объяснить, пока не испытаешь на себе. Бывает, сначала любят, а потом возненавидят друг друга. Бывает, женщина покидает мужчину. А бывает, что она предпочитает другого. И человек становится над собой не властен. Он в таком состоянии может сотворить что угодно, потому что ему больше нечего терять.
Я еще его хотела расспросить, но тут мы свернули за угол и оказались на маленькой улочке, где я никогда не бывала. Мистер Алджернон открыл калитку и под руку провел меня, как большую, до самого крыльца. Он ударил в дверь молоточком, раз и другой. Раздались шаги, потом дверь отворилась, и на крыльцо вышла милая старая леди, совсем седая и очень похожая на него.
- Здравствуй, Томми, - сказала она.

КОНЕЦ.

Отредактировано АйзикБромберг (2010-06-03 21:46:26)


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Ориджиналы » ТОККАТА (триквел)