PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Перекресток

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Заранее предупреждаю, что данное "произведение" находится в крайне подвешенном состоянии и закончу его я далеко не скоро. Но, может быть, кому-то оно подаст сигнал к сотворению чего-то своего?
И еще. В "Перекрестке" будет много фрагментов из других фанфиков, возможно, это будут описания природы, места или действующих лиц.

Перекресток.

«Единого мира нет. Он, словно пчелиный улей, соткан из мириад мирков. И никому нет дела до того, что ты умер…Но мы встретимся на перекрестке

19 сентября. 1629 год.
Порт Руэлл.

Седой ухмыляющийся старик, стукнув по столу пустой кружкой, тихо сказал:
- Эй, Бенджи, плесни старику ещё рому!
Сидящие вокруг него слушатели негромкими выкриками поторопили хозяина.
Порт Руэлл. Маленькая гостиница «У кракена». Неестественно чистые, фальшивые снасти, развешенные по стенам, вырезанный из фанеры штурвал над входом,  слишком ровная и спокойная музыка, льющаяся из превосходно настроенных инструментов…
Единственное, что было здесь настоящего, так это ром. Далеко не самый лучший, зато старый ром с Тортуги, попахивающий не только травами и пряностями, но и спиртным духом. «Пусть старик поживет спокойно», - эгоистично решил Уильям Тернер, чувствуя, как на душе скребут кошки. Память – не шутка… Но мысль о Элизабет, в тот вечер поджидавшей Уилла дома, живо убедила бывшего кузнеца в том, что прошлое – хорошо, но жить нужно сейчас и не заботиться о призраках минувшего.
И теперь царством Джека был маленький мирок гостиницы, узкий круг постоянных слушателей и тоскливое ощущение постоянного одиночества.
Сегодня за чистыми ровными столами разместились несколько бродяжек, малышня из воскресной школы (к счастью, большую часть шуток Воробья не понимавшая) и, что удивительно, старший сын Уилла и Элизабет – Сэм, парень пятнадцати лет. Аккуратный, исполнительный, но, по выражению самого Джека, «правильный до тошноты».
С того момента, как Джек попался кракену, прошло около двадцати лет. Он стал местной достопримечательностью – классический бывший пират, за кружкой рома рассказывающий небылицы о каменных сундуках с золотом и громадный кальмарах в морской пучине. Новое поколение пиратов забыло капитана Джека Воробья – так уж у них заведено. Коли пират не подает вестей, значит, помер или покончил с разбойничьей лихой жизнью. И в глазах пиратов первое предпочтительнее – не только по Кодексу, но и по восприятию жизни. Пираты забыли…Уильяму и Элизабет Тернер, почтенной семейной паре, окруженной отпрысками и невероятно богатой, было куда удобнее видеть в Джеке старика с придурью в стариковской маразматичной башке. Молодежь и помыслить не могла, что когда-то было иначе… А для Джека осталась лишь одна ценность на этом свете – тихое ровное пламя в камине и покой… Одиночество уже не давит на душу. И годы уже не камни на плечах, а полет ночного мотылька во тьме – к свету, который не погаснет никогда…
И, наверное, это был уже не Джек Воробей.
Он рассказывал им про лорда Бекетта (разумеется, никто не верил, что дядя Джек был знаком с этим хладнокровным, по словам Элизабет Тернер, чудовищем). Чуть печально, свысока и с некоторым интересом рассматривая свои прежние эмоции.

- Мистер Воробей, - нерешительно тронул Джека за рукав Сэм, - можно Вас на секунду?
- Что тебе, малец? – Джек, только что с трудом вставший со стула, присел обратно. Было уже далеко за полночь, все посетители давно разошлись, только Сэм остался помочь Бенджамину Смиту, да Джек глядел в огонь.
Сэм с детской непосредственностью поднял него глаза и спросил:
- А правда, что… Что вы плавали… Что вы были капитаном пиратов?
Джек хотел было ответить мягким «Нет, сынок. Все это слухи…Мало ли что я болтаю? Какой же из меня капитан?», но неожиданно для себя понял, что ему до смерти надоело врать. Стар я стал, стар… А парнишка хороший, - подумал Джек и тихо вздохнул:
- Да, Сэм, был… А ты откуда… Кто тебе сказал? Мать?
- Нет… То есть да, они с папой разговаривали ночью. Мама сказала папе, что он слишком жестоко поступил с Вами, и что в вас сейчас от капитана Джека Воробь…
Джек резко выпрямился и остро взглянул в глаза Сэму. Тот запнулся и замолчал, наклонив голову. Но взгляд бывшего пирата тут же смягчился, и он произнес с извиняющейся ноткой в голосе:
- Ничего… Иди домой, поздно уже.
Джеку не хотелось отпускать парня. Но еще меньше ему хотелось общаться с Уиллом.
- А…А можно, я…
- Говори, Сэм.
- Можно я здесь переночую?
- Что тебе здесь? – усмехнулся Воробей, понимая, что если парень уйдет, то ему, Джеку, будет куда неприятнее. 
- Здесь так интересно, - выпалил Сэм, даже не запнувшись по своему обыкновению. – Здесь все эти веревки, и руль, и карты старые, и…
- Все это чепуха,- оборвал его Джек. – Но, по крайней мере, здесь тепло…. Если ты уверен, что отец не разозлится, тогда оставайся.
- Я… Я пошлю Бенджи, он скажет, - неуверенно произнес парень. – Ничего, папа не разозлится.
- Тогда хорошо, - пожал плечами Джек и крикнул Бенджамина, чтобы тот подошел.
Пока Сэм и хозяин гостиницы, отойдя, разбирались друг с другом, Джек сидел, облокотившись на стол двумя руками и закрыв глаза. Вдруг он улыбнулся: впервые на его памяти Сэм решил поставить Уилла перед фактом, а не спросил разрешения. Разумеется, этой мысли было ещё далеко до слабой тени сумасшедшей догадки Джека, но все равно… Может, из парня выйдет что-то дельное.
Сэм, радостно подпрыгивая, приблизился к Воробью.
- Да!
- Мистер Воробей, вам что-нибудь нужно? – Бенджи вежливо улыбнулся.
- Нет, спасибо. Иди.

Сэм с восторгом рассматривал гамак (в котором Воробей не спал, так как старческая спина подобные подвиги не уважает). Джек сдержанно улыбнулся:
- Залезай, парень.
- Что… п…Правда?
- Нет, вру, - невозмутимо заметил Джек, садясь на кровать. – Разумеется, правда.
Сэм, конечно, перевернул гамак и оказался на полу.
- Ладно уж, - великодушно смилостивился старик, откинув назад пряди черно-серых волос, - спи на кровати.
- Спасибо, - пробурчал Сэм, потирая локоть.
Джек погасил свечу и забрался в гамак.

Сэм лежал на кровати и думал о Джеке Воробье. Никто не интересовался его прошлым, но Сэму все равно было любопытно. Наверное, немалую роль сыграл отец, запрещая ему ходить на пристань, разговаривать с моряками и вообще как-то интересоваться морем. Нет, Уильям Тернер прекрасно понимал, что, живя в порту, придется считаться с зовом моря, но чем позже это случится, тем лучше… и потому он крайне неодобрительно относился к тому, что Сэм ходит к Джеку Воробью и слушает пиратские бредни.
Сэм чувствовал, как его тянет на берег. Но сыном он был послушным. Только один раз, затерявшись в толпе, он вышел на пристань и обомлел, столкнувшись нос к носу с каким-то несущим громадный мешок докером, небрежно-изящным движением обогнувшим груду ящиков.
Но за это короткое мгновение он успел разглядеть тонкую черту горизонта и поворачивающий в открытое море фрегат, чьи паруса, словно белые крылья, подхватил и раздул свежий прохладный ветер. И ничего, что в следующую секунду его поймал за ухо отец, и даже наказание не заставило Сэма забыть о том тоскливо-радостном ощущении, когда он увидел уходящий корабль. Море Сэм видел каждый день, просыпаясь, засыпая, занимаясь уроками и обучаясь наукам. Но это было Близкое море – рыбачьи лодки, небольшие волны…. А Дальнее море, на время притихшее, скрывшееся под пеленой быта и занятий, неожиданно нанесло удар. Роковой удар.
Глядя на посапывающего в гамаке Джека, Сэм почувствовал, как защемило что-то в районе сердца. Только теперь ему стали понятны слова матери.
«Уилл, подумай сам… ну какой вред в том, что Сэм ходит к Джеку? В нем уже не осталось ничего пиратского… А жаль.»
«Нет, Элизабет. Я не допущу, чтобы наш сын слушал россказни этого пирата, а потом в один прекрасный день сбежал».
«А сам-то ты как поступил?»
« Элизабет, прекрати.»
« Уилл! Я даже не против, чтобы Сэм был мореходом!»
« Наш сын никогда, слышишь, Элизабет? Он никогда не свяжет жизнь с морем. Я не позволю. И Джек Воробей…»
« Ты слишком жестоко поступил с ним. Да, когда он пришел, измученный, старый и больной, ты приютил его… Но зачем ты поймал его сетями покоя? Он теперь…»
« Замолчи, Элизабет. Я не хочу, чтобы дети слышали. Но посмотри сама: Сэм не испытывает тяги к морю, Сара интересуется лишь юриспруденцией, да и вообще она леди, а Билл – явный кузнец».
«Как хочешь, Уилл. Как хочешь… Но…»
«Элизабет!»
«Прости, Уилл. »

10 сентября. 1609 год. 
Остров Санта-Моника (о. Креста)

В выброшенных на песок водорослях рылись чайки. То и дело хриплый вскрик одной из них нарушал тишину пустынного берега, и тогда её вороватые товарки мигом слетались на богатое моллюсками место.
Один из тысяч островов, затерянных на бескрайних просторах океана. Один крошечный мирок, знающий об окружающем его Мире лишь то, что море никогда не изменяется, за восходом через некоторое время последует закат, а все остальное – его не касается. Вечно соленый воздух, мелкий белый песок, кое-где валяются темно-серые камни.
Над горизонтом повисли тяжелые хмурые облака, но они уже не угрожают острову бурей – вся их сила была исчерпана этой ночью, во время шторма. Теперь они почти мирно ворчат, лениво жмурятся и неторопливо подминают под себя едва различимый горизонт. Теплый южный ветер вяло шевелит поникшие листья пальм в центре острова. Все как обычно, но…

Он закашлялся, изо рта хлынула горькая вода пополам с кровью. Пальцы судорожно сжали ком водорослей и вновь отпустили.
«Кто я?»
Темнота вокруг. Запах преющих водорослей, под окровавленной щекой – песок. Слабые порывы ветра. Волны накатывают на исцарапанные ноги.
«Кто я?»
Последнее, что он видел… Сначала – тоже… Темнота. Потом – штормовые валы, поднимающиеся до самого неба. Его тело, которое буря швыряет то в морскую пучину, то на гребень волны. Маленькие гвоздики острого дождя.
«Кто я?»
Сине-серое туловище в глубине, длинные щупальца… Это кракен.
«Кракен. Но кто же я?».
Темнота. Неожиданная боль в руке – словно клюв впился в пальцы. Он дернулся. Испуганная чайка зло заорала и отлетела.
«Чайка. Испугалась. Кто я?»
Тут пришла память. И вместе с ней – боль. Он закричал – дико, как умирающий зверь, прижав ладони к лицу и скорчившись на песке.
«Я – пират. Я… Джек…Воробей…»
Болело все. Но больше всего болели глаза. Попытавшись открыть их, он испытал такую страшную, свирепую боль, что на секунду время остановилось, превратившись в капли красно-черной крови, вытекающей из-под век.
С трудом подсунув под себя локти, он попытался встать, но не смог. Тогда, вытягивая вперед руки и подволакивая ноги, он смог на несколько метров продвинуться в противоположную морю сторону, и, обессиленный, упал на песок, потеряв сознание.
«Я Джек воробей. Я слеп».

    *    *    *

Билл Прихлоп поднял голову к небу, ловя дождевые капли. Сегодня его ужин состоял из десяти плетей.
Он нагрубил Дейви Джонсу. Джонс отдал приказ. Боцман высек Прихлопа. Все верно. Все так и должно быть.
Билл Прихлоп, этот живой полип. Уже не смеялись злорадно матросы Летучего голландца, уже не ухмылялся ехидно Морской дьявол, встречаясь глазами с потухшим взглядом Прихлопа. Лучше не думать о том, что чувствует Билл… Лучше не лезть в его дела… Как прокаженный, к которому боятся подойти, но которого с лицемерным сочувствием обсуждают – и высмеивают – издали. Да, матросы его боялись. Насмешкой Бога над природой человека казалась данная Дьяволу клятва на сто лет, но вечная служба Джонсу даже этим людям-рыбам казалась настолько дикой, что просто выходила за пределы их понимания.
Ритмично ударяли о борта волны. В голове не было абсолютно никаких мыслей, только высокий напев свободного ветра среди тонких черных мачт. Дождь хлещет по лицу… Дождь… Дождь…
Выглянувший из трюма матрос пугливо юркнул обратно. Никто не хотел оставаться на одной палубе с Прихлопом. Билл даже не заметил его. Дождь… Дейви Джонс играет на органе, яростная дикая песнь ударяет по воспаленным нервам… Но вместе с тем успокаивает. Выпивает эмоции. Заставляет подчиниться. Поверить, что все твое существо – это лишь несколько нот в симфонии Летучего голландца.
Билл давно мог бы уйти. Но зачем? Его не смоют волны. На него не упадет обрывок снасти. На нем висит куда более страшное проклятие…
Надежда? Бред… Билл усмехнулся. Раньше он верил. Он всегда верил. Сначала – в то, что он когда-нибудь поднимется со дна. Потом – что пройдет сто лет и он не обрастет настолько, чтобы не смочь выйти. Но теперь надежды не было. Только это существование… Он ждал только одного: однажды разум слишком устанет, чтобы вернуться в изуродованное тело, и тогда он найдет забвение, став частью корабля. Дождь…
Перед ним не стояло лицо любимой, как написали бы в книге. Он не вынашивал планов побега. Он не кусал губы от ненависти. Он ждал. Волны стучат о борта. Сквозь грязные громады косматых облаков изредка проглядывают звезды. Нет, они мертвы. Они не могут спасти и не могут проклясть. Только узор светящихся точек на небосклоне.
«В лучах Альтаира, далекой звезды
Не твои ли глаза цвета мутной воды?»

2

- Тебя в каюту капитана.
- Спасибо, Ллир.
Матрос отшатнулся от Билла как от прокаженного и убежал от греха подальше. Он усмехнулся, стряхнул с ладоней водоросли и, прихрамывая, неспешно направился к капитану. Джонс, как всегда, сидел за органом и лишь хмыкнул чуть слышно, когда Прихлоп вошел.
- Закрой дверь.
Он повиновался, гадая, для чего же он понадобился капитану, да еще и в личной каюте.
- На сегодня вы освобождены от вахты, мистер Тернер.
- Да, капитан, - поклонившись, ответил Билл.
- Эту ночь вы проведете у меня в каюте, - все так же, не поворачиваясь, словно бы между делом пробормотал Джонс, случайно задев крайнюю клавишу. Раздался высокий жалобный звук, столь нелепый в своем одиноком звучании.
- Что, капитан? – чуть охрипшим голосом переспросил Билл.
- Именно то, что вы подумали, мистер Тернер, - издевательски протянул Джонс, повернув голову. – Боцман стал слишком много себе позволять. Близость к койке отдаляет его от службы, а раз уж вы со мной, пока не украсите корабль,  то упустить такой шанс было бы глупо.
- Содомия – грех, - безлико произнес Прихлоп.
- Непокорность – тоже, - сухо парировал Джонс. – Я не собираюсь с вами спорить.
Ночами  матросов будил дикий вопль из каюты капитана – вопль, полной невыносимой боли и отчаяния.
- Кто на этот раз? – хмуро спрошивал Ллир у боцмана.
- Тернер, кто же еще…
И все расходились по местам.
«Летучий голландец» шел, как всегда, неизвестно куда – по крайней мере, неизвестно большинству находящихся на его борту. Серый дождь полоскал плесневелые обрывки снастей, сквозь тучи иногда проглядывало солнце. Билл, выходящий по утрам на палубу, не заставал там никого – вообще никого. Вновь удрали со службы. О произошедшем ночью он старался не вспоминать – как оказалось, не больнее, чем все на этом корабле. Не больнее плетей – это уж точно, а понятие чести здесь у всех, кроме Билла, отсутствовало вовсе. Тяжело жить с честью целый век.
Много говорят о «Голландце», много, даже больше, чем есть на самом деле. Но одного не упоминают. Вонь. Вонь отовсюду – от гнилой воды в трюме, от склизких весел, из забитых полуразложившейся рыбой шлюпок, от покрытых серо-зеленой плесенью водорослей. Воняло все. Больше всего, конечно, вонял Джонс, его вонь была похожа на запах свернувшейся крови, находившейся в теплом влажном месте по меньшей мере год.
И Билл чувствовал, как сам он начинает вонять. Подванивать, вернее. Этот запах смешивается с запахом корабля, и, кажется, через ноздри проникает в мозг и выжигает его.
Ждать. Ждать, ждать… Глаза покрываются белой пленкой, сквозь плоть прорастают кораллы, вместо крови течет холодная морская вода. Ждать… Проходит месяц, другой, третий – что они по сравнению с вечностью? Неясным шумом приходят вести из окружающего мира, редкие всплески боли, испытываемые у Джонса, ненадолго возвращают к реальности, а потом и боль слепнет, глохнет и в конце концов почти исчезает.
В последний раз, когда сознание его еще было ясно, Прихлоп слышал от капитана о том, что Джек Воробей исчез из тайника. Может быть. Ему уже все равно. Ждать… Теперь уже – тупо и бессмысленно ждать, когда сознание вовсе угаснет, растворится, исчезнет. Ждать. Жда…

Пересохшее горло не повиновалось, вместо самоуверенных слов из него вылетали только едва слышные хрипы.
- Пить… - и Джек в очередной раз вслепую возил руками вокруг себя по песку, ища что-нибудь съедобное. Он слышал шум прибоя, ощущал на своем лице брызги и мелкую водяную пыль – она приносила покой воспаленным глазам и обветренной коже. Он находился здесь уже три дня, судя по перепаду температур, и назойливые чайки уже не скрывали своего присутствия. Джек еще помнил их алчный взгляд, крепкие клювы, слышал иногда пронзительные крики и понимал, что смерть ходит рядом, не делая секрета из своего присутствия.
« И я почувствовал холод своей смерти,
И мой голос не повинуется мне,
А мои глаза не видят во тьме
Я почувствовал прикосновение старухи
Ее пальцы сухи и жестки
Я ощутил страх, я слышу смерть
Ее песня тосклива и печальна…
В крике хищной птицы и холоде ветра
Я узнал свой конец».
Джек мог бы свихнуться, если бы не был ненормален изначально.
Всю жизнь вокруг него ходили тени – с самого детства. Некоторые были дружелюбными, некоторые – враждебными, одни гнали его с насиженного места, другие – призывно манили рукой. Они шептали ему на ухо свои секреты, они дарили покой и отнимали его, когда исстрадавшееся сердце молило лишь о покое. Они были частью мира – частью неотъемлемой и беспощадной, но обрушивали свою издевательскую мощь только на него, Джека. И Джек ненавидел тех, кто живет без теней, не обращает на них внимания, способен прогнать их. Он ненавидел и завидовал, восхищался и боялся. Только одно место на свете было способно прогнать духов и теней – место на капитанском мостике. «Я – капитан Джек Воробей!» - и тени, устрашенные мощью великого Капитана, в страхе и ужасе бежали, прыгали за борт, растворялись в волнах. «Мне принадлежит мир!» - и мир принадлежал ему, весь мир, все волны, весь ветер; и Джек ненавидел моменты, когда сходил на сушу – тогда тени вновь напускались на него, мучая, терзая, напоминая… Духов можно было утопить в роме – тогда оставался один или два, это были слабенькие никчемные духи, их побеждала накатившая похоть или жажда убийства, иногда – светлая мысль о свободе, и тогда Джек снова оставался один – о, это блаженное одиночество!
- Пить…

3

15 сентября 1609 года.

- Куда ты, Прихлоп? – Ллир издевательски хохотнул, видя, как Билл начал отваливаться от стены.
- Ааа…ааа… - глухо простонал Билл.
- Что-что, мистер Тернер?
- Аахх…
Посыпались острые крошки-обломки кораллов, глаза Прихлопа приоткрылись и вновь закрылись.
- Как же ты меня достал… - рявкнул Ллир и заплесневевшей цепью ударил по голеням Прихлопа, разбив их. – Всегда, - еще один удар, пришедшийся на колено и полностью раздробивший его,  – всегда ты перед глазами! Ну не молчи, ответь!
«Чего они от нас хотят, Билл?»
«Не знаю, Прихлоп, вроде их один».
«А по-моему, двое.»
«Или вообще трое…Какое нам дело до этого, солнце мое.»
«Никакого. Пусть старается. Нам же легче».
И тогда, когда озверевший, обезумевший матрос Голландца продолжал пинать ногами то место, где когда-то был Прихлоп Билл, плевать туда, где находились его глаза, драть когтями склизкие водоросли, что были недавно кожей, в голове его не прибавилось ни одной мысли – все тот же покой, нирвана, блаженный отдых от мыслей и заслуженное спокойствие темноты. Даже тогда, когда осколки, крошки, бескровные куски плоти посыпались за борт, бесшумно исчезая в морских глубинах, Прихлоп Билл, находящийся где-то на поверхности и чувствующий, что и теперь долг Джонсу не отпускает его, лишь равнодушно пожал призрачными плечами и растворился в личном море туманного забвения.
«На моих щеках не засохнут слезы скорби
А в мире призраков корабль уходит в море…»
Да, Билл, твой корабль ушел. И ушел без тебя. Ты еще не знаешь, насколько прихотлива бывает судьба, ее жестокость и беспощадность к неудачникам не знает границ. Через несколько дней ты вновь обретешь проклятое сознание, вновь почувствуешь себя мыслящим существом в этом мире – когда морской шторм выбросит тебя зловонной гниющей массой на ровный белый песок одного из островов. Тогда, под лучами жаркого солнца, растает твоя клятва, и ты родишься вновь, мучимый неутолимой жаждой, имея память и чувства, видя, слыша, говоря – но бездействуя, ибо такова воля Судьбы. Беспомощный урод, парализованный калека, ты все равно будешь благодарен дремлющему в мире колдовству, что дало тебе возможность увидеть Солнце, пробивающееся через листья деревьев.

Мухи черной тучей роились над ним, он чувствовал исходящую от немытого тела вонь. Ощущал легкие прикосновения лапок - раздражающее ползанье по обветренному лицу. Он был жив лишь благодаря прошедшему недавно дождю – в ту ночь он, дрожа и всхлипывая, сжался в комок и выл, как зверь, пытаясь забыться, найти свое отражение в спящем до поры внутри него звере. Тогда, ночью, был сильный ураган, шторм, несущий на своих крыльях не только чуть подсоленную, но все же годную для питья воду, но и камни, и листья, и тухлую рыбу, и мелкие щепки. Джек приникал к волосатому стволу пальмы, жадно слизывая текущую по нему воду, потом, когда дождь полил как из ведра, он тщетно искал защиты от падающей воды у гибких пальмовых листьев. Тропические ливни бьют и калечат не хуже самума в пустыне, если попадаешь в сезон дождей на незащищенный от стихии остров. Он выжил только потому, что был мал, настолько мал, что шторм почти не заметил его. Он был мал, словно трезвая мысль в голове душевнобольного, словно муравей в пустыне, словно лист на поверхности моря. Его не заметили, и вот теперь он тихо скулил, лежа на песке. Когда пальцы задевали воспаленные глаза, он чувствовал на них влагу; поднеся ее к носу, скривился от сладковатого запаха свернувшейся крови и гноя. Ты ведь знаешь, что скоро умрешь, ты ведь знаешь, что твое время давно вышло, и ты уже не борешься, ты ждешь. Только почему-то эта сучка Удача повернулась спиной именно тогда, тогда он так на нее надеялся.
- Шлюха, тебе лишь бы было красиво, - с отвращением сказал он Фортуне. Та презрительно усмехнулась ярко накрашенным ртом. – Ты помогаешь лишь тому, кто несет тебя на руках, тому, на ком проступает твое клеймо.
- А ты чего хотел? Пока стоило, ради чего помогать тебе, я была с тобой. Что ты можешь теперь? Неудачник.
- Сука, - бессильно прошипел Джек, скорчившись от боли. Голод стал его вторым я, к тому же очень ярким вторым я. Тело Джека Делили между собой Джек-боль и Джек-голод, они дрались, они бились насмерть за обладание этим искалеченным телом.
- Это мое тело!..
- Оно было твоим.
- Уходи, ты всего лишь тень.
На исходе ночи он почувствовал движение рядом с собой и решил, что смерть пришла к нему. Но хохотом дьявола донесся скрипучий хриплый голос, с трудом произносящий слова мрачного удивления и страха:
- Джек?

4

- Кто?... - пересохшее горло не повиновалось.
- Посмотри и увидишь.
- Иди ты... - равнодушно ответил Джек и шевельнул рукой. Ладонь коснулась чего-то теплого, склизкого, пульсирующего и  явно живого. Раньше бы он почувствовал омерзение или отвращение. Сейчас это был просто факт. Он повторил, - кто?
- Прихлоп. Был. Когда-то, - Билл почувствовал, как не сформировавшееся еще горло извергало наружу гнилую кровь, гной, ошметки тканей, песок; зачатки рук слабо скребли землю, пытаясь подтянуть хозяина подальше от едкой, причиняющей боль соленой воды. - теперь... - он тяжело задышал и повалился вниз, - никто...
- Вот ведь какая ирония, - отстраненно заметил Джек, ощущая на своем лице дуновение предрассветного ветра. - Давно не виделись.
-Да... ты... - Прихлоп закашлялся, и, извиваясь, прополз еще полметра до Джека, после чего ткнулся лишенным кожи плечом тому в сапоги. - ты неплохо сохранился, - криво ухмыльнулся он.
- Есть немного. Что тебе надо, Прихлоп? - ветер перестал успокаивать горящую кожу, глаза жгло, словно раскаленными гвоздями. Джеку казалось, что если он не в геенне огненной, то, во всяком случае, на подходе.
- У тебя целы руки, - с неожиданной для себя самого ненавистью и завистью процедил Прихлоп.
- А у тебя глаза, - пробормотал Джек, теряя сознание и проваливаясь в темноту, отзывавшуюся в голове скрипучим хохотом и воем.
Билл, похожий больше на кусок  несвежего мяса, облепленный желтоватой слизью и сочащейся сукровицей, жадно протянул лишенные пальцев ладони к покрасневшему и раздувшемуся горлу бывшего капитана. "Убить", - ничто не приказывало ему, никакой голос не звучал в голове, принуждая к действию. Сам Билл четко и вполне ясно решил, что хочет убить Воробья. Ему хотелось видеть, как дернется и затихнет его тело; Хотелось вцепиться гнилыми поломанными корнями зубов в мягкую подрагивающую от боли шею. Еще...Еще немного... Джек захрипел, приходя в себя, забился в судороге, взметая вокруг себя песок и пыль, и сбил с ног алчно тянущегося к нему Прихлопа.
- Ты... - больше всего он боялся тишины. Он не слышал дыхания. Он не видел и не чувствовал движения. Но почему-то перспектива умереть так, как он уже выбрал для себя ранее, испугала его. Лучше так...от зубов. Только вот и это молчание, зловещее и спокойное, заставляло его в паническом ужасе отползать все дальше и дальше вглубь острова, пока, наконец, он не рухнул бессильно возле холодного мокрого камня.
Билл перевернулся на спину и поглядел на небо. Светало. Исчезал туман, рассеивался ночной кошмар, и под лучами восходящего солнца еще безобразнее смотрелась исковерканная плоть. Вокруг начали собираться маленькие крабы, с видимым аппетитом отщипывающие от прихлопа маленькие кусочки мяса. Он бы и не заметил их, если бы один не забрался прямо на безносую лысую голову в надежде полакомиться глазами. Неожиданно пришла боль - физическая, реальная и невыносимая. Прихлоп заорал благим матом, ворочаясь, давя мягким бесформенным телом крабов. Те на секунду шарахнулись в стороны, но потом еще более яростно принялись за еду. Билл понял, что сопротивление бесполезно. Краем глаза он видел слетающихся к нему чаек; по песку страшно и беззвучно бежала целая орда маленьких черных тропических муравьев. "Ну все. Вот и закончилось...Заканчивается." - с тоской подумал Прихлоп и едва слышно завыл, выплевывая муравьев. Острая боль пронзила его, когда первая из чаек вонзила в него свой клюв, и дикий вопль достиг ушей ползущего обратно по своим следам Джека.
Вопит что-то, - злорадно подумалось Джеку. Он глубоко вздохнул и заорал в ответ, глумливо и жестоко, беспощадно и, как сам он понимал, крайне недостойно. Однако его крик отогнал от Прихлопа птиц. Тот заорал еще раз, и Джеку послышался призыв о помощи среди бессвязных воплей и ругательств.
- Ругаешься, значит, живой, - безумно захохотал Джек, ткнувшись руками в бок Прихлопа.
- Убери их, - выплюнул Билл, извиваясь от боли и уже ничего не соображая кроме того, что умирать сейчас, когда уже и материться снова смог, ужасно нелепо.
- Угу, а глаза новые ты мне проковырнешь, - язвительно заметил Джек, напоровшись пальцем на крайне агрессивного краба. – Этих тварей в суп надо, а не на берег.
- Я…Я буду твоими глазами, - тяжело выдохнул Билл, и оба замерли, в одно мгновение постигнув всю иронию ситуации. – а ты – моими руками.
Джек промолчал и принялся сгонять крабов под руководством Прихлопа.

Нельзя сказать, что они получили возможность выжить. Они по-прежнему не испытывали друг к другу никакой симпатии и не строили иллюзий по поводу каких-то относительно дружеский отношений. Они просто были друг другу нужны. Часом позже, оттащив неподвижного Билла в тень, Джек взял в руки пару камней и, повинуясь словам Прихлопа, нащупал в сапоге первого краба. Идея запихать пойманных крабов в сапог принадлежала, разумеется, Биллу.  Разбив камнем панцирь первого краба, Джек жадно приник к нему, всасывая прохладную розоватую кровь и не видя кривой усмешки Тернера. Силы возвращались к нему. Даже глаза болели уже не так сильно. Билл сам не мог жевать – и Джек, как заботливая мамаша, старательно пережевывал и выплевывал крабовое мясо. Какая там брезгливость, когда речь идет о жизни и смерти…
С этого момента жизнь их стала похожа на детскую игру, когда один управляет движениями другого. Билл, неподвижно лежащий на песке, был глазами Джека. Руками его был шатающийся и полубезумный Джек. Это был странный мир.
Они жили вот так уже третий день. Осознание неизбежности смерти завладело ими давно, и это тоже была игра – сначала друг с другом, кто дольше протянет, а потом и с судьбой – как долго оставшийся выживет один. Каждое утро Билл смотрел в розовеющее небо и хрипло стонал от боли, не желая просыпаться от грез, в которых он двигался. Пробуждался Джек, уходя из цветных ярких снов. Джек вставал на четвереньки и полз на голос. Билл тихо командовал. Джек носил воду из ручья в ладонях и таскал Прихлопа к морю, мыл его, нес обратно и садился рядом, отдыхая. Прихлоп смотрел вокруг, ища что-то съедобное. Еды вокруг было полно – но достать ее было невозможно. Ни кокосы на Главной пальме, у которой они повстречались, ни рыба в море, ни фрукты в зарослях. Джек был слишком слаб, чтобы залезть по стволу косматой пальмы, а уж тем более нести прихлопа в джунгли, чтобы тот указывал на еду. Пищей по-прежнему оставались крабы, доверчивые и глупые, каждую ночь прибегавшие в надежде что-то раздобыть возле человека. Как-то утром Билл заметил черепаху, но, пока Джек подкрадывался к ней (слишком медленно и громко), она уплыла, оставив в маленькой ямке шесть мягких кожистых яйца. Это было спасением.
Все больше и больше мог Джек, все лучше и лучше чувствовал себя Билл. Но ни тот, ни другой по-прежнему не могли обойтись без своего Глаза или Руки.
Однако, чем спокойнее и увереннее они засыпали, тем тоскливее и четче вставал перед ними вопрос. Что дальше?