PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Ориджиналы » ТОККАТА (триквел)


ТОККАТА (триквел)

Сообщений 1 страница 30 из 48

1


Моряк, скажи-ка мне, куда
Свой путь ты держишь, путник,
Куда ведет тебя звезда -
Летящий в небе спутник?
Ла-Манш, пролив ли Беринга -
Повсюду чайки вторят:
Милее море с берега,
Милее берег с моря.

- Ну же, отец, дальше.
- Поздно уже, темнеет, мать заругается.
- Ну чуточку еще, всего семь минут.
Рози уже немного разбирается в счете. На днях ей исполняется шесть, поэтому число пять кажется ей несолидным. Шесть - в самый раз, а семь - уже почти запредельно, больше не бывает.
Я оглядываю ее с ног до головы. Опять выросла за последнее время, и когда только успела. Серое канифасовое платье определенно уже коротковато, крепкие ножки в шерстяных чулках выглядывают чуть не по колено. Белый фартук с оборками, сшитый совсем недавно, трещит по швам. Новый чепчик она держит в руке, потому что с рождения ненавидит головные уборы, срывая их ранней весной и надевая поздней осенью...
Дочь прерывает мои размышления, нетерпеливо дергая за куртку. Ручки у нее хваткие, сильные. Довольно высока для своего возраста. Волосы негустые, рыжеватые, бледная кожа, веснушки. Глаза бутылочного цвета, небольшие, глубоко посаженные - в мать. Не красавица, и уже догадывается об этом. Но умна, упряма, и жизни в ней на пятерых.
- Дальше! Вы обещали.
- Ну ладно, - сдаюсь я.

Вдали от гавани грустны
И вахты, и попойки.
Земные будут сниться сны
Тебе на узкой койке.
Кто скажет нам уверенно,
Где радость, а где горе -
Милее море с берега,
Милее берег с моря.

Она смешно морщит лобик - что-то непонятно, это надо немедленно исправить.
- О чем это, отец?
- Ты не поймешь, - пытаюсь я увильнуть от ответа.
- Пойму.
- Как тебе объяснить... Всякому в этой жизни приходится делать выбор. Жить на море или на суше, оставаться холостым или жениться, служить в работниках или открывать свое дело...
- ... быть мальчиком или девочкой? - подхватывает она.
- Господь с тобой, чего еще выдумала. Тут никто тебя не спрашивает. Скажи спасибо, что хоть в чем-то можешь выбирать.
- Жаль, - огорчается она, - я бы хотела...
- Что еще за мысли, - почти пугаюсь я, - в кого ты только такая пошла, честное слово...
Но ее нелегко устыдить или сбить с мысли.
- А при чем тут море и берег?
- Ну, что бы человек ни выбрал, вечно ему кажется, что сплоховал, а надо было наоборот. Все ему неладно - летом хочется холода, зимой тепла...
- Это почему еще?
- Так уж мы устроены, дорогая.
- Неправильно. Надо иначе.
Я смотрю на нее, не в силах сдержать улыбки.
- Ну, ты уж, конечно, вырастешь, всем растолкуешь.
Но она уже не слушает:
- Дальше. Вы говорили, там еще есть.
- Последний, и домой. По рукам?
- По рукам.
Я удовлетворенно киваю. Если Рози что-то обещала, можно не беспокоиться и не проверять - сделает. Она, похоже, вообще не понимает, что такое обман и зачем к нему прибегают взрослые. И каждый раз очень расстраивается, ловя их на этом.

На суше годик поживи -
С ума сойдешь от скуки:
Не испытать тебе любви,
Не испытав разлуки.
От рощ и чахлых сквериков
Назад сбежишь ты вскоре.
Милее море с берега,
Милее берег с моря.

- А теперь пошли домой, принцесса моя.
Рози встает, отряхивает платье и терпеливо ждет, пока поднимусь я. Не выношу, когда мне помогают в таких делах, и это она уже усвоила. Наконец левой рукой берется за мою ладонь, а правой подает палку.
- Пошли.
Развернувшись спиной к морю, мы потихоньку двигаемся по дороге, ведущей в город. Идем настолько быстро, насколько позволяет моя нога. Со стороны мы с ней, должно быть, выглядим очень солидной парой.

- Милее берег с моря...
---------------------------------------------------
продолжение следует

2

2

"Здравствуй, дорогая Ева. Господи, какое счастье, что можно хотя бы черкнуть тебе пару слов. После твоего отъезда я тут осталась совсем одна. Смешно сказано, верно? Для замужней-то женщины и матери... Но так и есть. Не подумай, у нас все благополучно, Роби заботливый муж и хороший отец, Рози-младшая его любит. Причем любит намного больше, чем меня. Скажем так - он для нее всё, а я ... В том-то и дело, что не знаю, она очень скрытная. Наверное, в ее глазах я просто еще одна Молли, занятая ведением хозяйства, только сплю не в каморке для слуг, а в одной комнате с ее отцом... Нет, я не виню ее, она честно старается быть приветливой, сколько может, но она же совсем не умеет лгать. Или я просто, как говорится, валю с моей больной головы на ее здоровую? Но в последнее время, смешно сказать, я начала себя чувствовать стареющей дуэньей при Ромео и Джульетте. Как ты понимаешь, речь идет вовсе не о чем-то неприличном, но тем тяжелее. Мне не в чем упрекнуть их, и остается только смириться.
Не думай, Роби меня не забросил. Он ведь у нас основательный, я бы даже сказала, чересчур. Так старается, чтобы вся работа в доме выполнялась вовремя, даже дрова колет сам и воду носит, упрямец. Когда я в окне вижу его, хромающего с ведром в руке, не знаю, что мне делать - смеяться или плакать. А иногда так и подмывает выхватить у него ведро, зажать голову коленями и всыпать хорошенько, как в добрые старые времена. За то, что не желает смириться с очевидным. За то, что не хочет понять - увечье есть увечье. Ему и доктор запретил таскать тяжести, но он все равно может взвалить на спину Рози и так ходить по двору, а в девочке, слава богу, не меньше тридцати фунтов. Видно, о том, что с ним от этого может случиться, он просто старается не думать. Господи, Ева, какие же мужчины себялюбцы. А что мы все будем делать, если он свалится? Я боюсь его останавливать, он от этого звереет, начинает кричать, а в глазах страх, как у маленького. Я же вижу, он боится, как бы я не сказала, что теперь он ни на что не годен. Дурак, несчастный дурак, как он не понимает, я скорей себе язык откушу...
Ох, прости, опять я завелась, а ведь давала себе зарок, что больше не буду. Знаешь, не всегда все так плохо. День на день не приходится, и часто он бывает со мной нежен, совсем как раньше. Мы дожидаемся, когда Рози начинает клевать носом, препоручаем ее заботам Молли, а сами потихоньку удираем в спальню, точно влюбленная парочка. Знаешь, иногда я начинаю понимать, что если у человека нога не гнется в колене, это еще не значит, что он увечный... По крайней мере кое в чем.
И чего я себе места не нахожу? В общем, он не бездельничает. Как встал на ноги тогда, первое, что сделал - начал приводить дела в порядок. Съездил в Ливерпуль, к мачехе. Получил свою долю наследства, отец ему кое-что оставил, все расписал подробно - тоже, видать, обстоятельный был... Мачехе рента и проживание в доме пожизненно, сыну столярная мастерская и денег немного. Роби и тому удивился, думал - нищим останется, жене на шею сядет... Слава богу, хоть за это у него голова не болит. Мастерскую вскоре сдал в аренду, да так удачно, я, честно сказать, и не ожидала от него, вот тебе и мальчишка... Деньги хоть небольшие, но идут. А сам пошел переписчиком в контору, почерк хороший, рука твердая... Казалось бы, живи и не тужи. Работа чистая, семья... Я его берегу, вот как бог свят - за все шесть лет ни разу, ни в чем словом не упрекнула, хоть и бывало за что... Не хочу стать такой, как покойная матушка. То-то у нас в доме весело было - вечные придирки, шаг боишься ступить - как бы чего не нарушить. О Рози говорить нечего - слава богу, вот этого в ней ни на грош, умница, хоть и дитя еще совсем....
Знаешь, я вот только сейчас, пока писала, поняла, что же то главное, что не дает мне покоя. Он мечется, вот что. Не знает, куда себя девать. То есть опять же, снаружи все выглядит пристойно, он даже сам подшучивает над собой... Да, научился скрывать, повзрослел, что и говорить, но меня не обманешь. Я вижу.
Однажды, совсем случайно, были мы с ним на рынке и услышали чей-то разговор. Незнакомая женщина рассказывала подруге историю, которая приключилась с ее кузиной. Короче, жили-были муж и жена, все чин чином, родили дитя, только вот муж, как ты уже догадалась, служил на флоте, дома проводил пару недель в году, и все заботы, чуть что, ложились на ее плечи. Она была женщина добрая, терпела, понимала, что он без моря уже не может, но когда родился второй... Короче - она ему сказала: или ты вытаскиваешь снасти на сушу и становишься нормальным мужем, или я, богом клянусь, заберу обоих малышей и уеду навсегда к матери.
Что тут скажешь... Ему и винить было некого, сам видел, что терпела она, сколько могла. Подал прошение об отставке, отгулял в порту с друзьями, как положено, а потом пошел на берег - продышаться. Час его нет, два нет... Тут она все бросила, пошла его искать, смотрит - сидит ее благоверный на берегу, в руках пустая бутылка, пялится на воду и ревет в три ручья... Плюнула она и говорит - черт с тобой, отправляйся, видно, не судьба ... Ничего, справилась. Взяла прислугу, денег-то он оставил. Так и дожидаеся его теперь на берегу, двое малых за подол держатся, третий на подходе...
Ну как тебе такое? Роби, ясное дело, как услышал, аж вспыхнул весь, и глаза в землю. Он же чуть что, сразу краснеет, от страха ли, от злости... Не спутаешь. Задело его за живое, да и меня тоже, но так друг другу слова и не сказали, дальше пошли, будто ничего не было. У нас это теперь часто... Будто стена между нами встала, тонкая, а не прошибешь.
Ведь другие это-то и считают семейным счастьем, когда каждый врозь и другому не докучает, без ссор там, без скандалов... И многие семьи, кого я знала, где что ни день грызутся, о таком и мечтать не смеют...
Понимаю, тут ничего не поделаешь, ни он, ни я не виноваты, просто время свое берет. Шесть лет как обвенчались, притерлись уже, и наскучить что-то успело, и чего-то, наверное, он от меня ждал, да не дождался... Думал, женится на этакой храброй, которой и людской суд нипочем, и на мужчине не виснет, сама за себя может постоять... Так-то так, но кто же знал, что когда ты одиночка - одно, а вот когда замужем и с ребенком... Пойдешь в церковь - сквозь зубы здороваются, на улице обойти норовят тихонько.... С Рози водиться никто не хочет - дети, они дальше родителей идут, их и учить не надо. Соседки мои ведь не забыли ничего - и что жила я одна, и что до Роби еще один ко мне захаживал, и что Рози наша родилась через восемь месяцев после свадьбы...
Ладно, хватит о грустном. Давай лучше повеселю тебя, подруга, чтоб ты не подумала, что я тут совсем закисла. В почтенном семействе Браунингов новость. Рози пошла в школу, а папаша ее - в обучение к картографу. Говорит, чтоб больше зарабатывать, спрос, мол, на карты большой, но я-то вижу... Карты побережья, все королевство - где какие морские пути, где отмели, где рифы... Сам туда уже не может, так хоть старое вспомнить ...
Все, милая, заканчиваю, темнеет, да и ужинать пора. Куда они запропастились, обещали ведь засветло... Да вот они, уже возвращаются, в окно вижу, и опять он ее на спине тащит...
До свиданья, Иви, целую тебя крепко, и храни тебя Господь.

Твоя подруга Роуз."

--------------------------
продолжение следует

3

3

Ужин проходит в напряжении.
Роуз никак не может простить, что я опять таскал Рози на закорках. И это уже не в первый раз. Она в последнее время вообще, будто ненароком, не дает нам лишний раз прикоснуться друг к другу, поболтать и посмеяться. Как только она это видит, тут же находит предлог отослать Рози с каким-нибудь поручением, или завести со мной разговор по делу, вполне могущему подождать час-другой, или еще что-нибудь. Сначала я только отмахивался или пытался перевести все в шутку, но в конце концов у меня лопнуло терпение, я наорал на нее, мы не разговаривали весь вечер, а дочка сидела тихо, как мышь, с тряпичной куклой в обнимку, и я готов был поклясться, что она понимает всё.
Теперь я начал вести себя осторожнее. Иными словами, просто отмалчиваюсь, если дело идет к ссоре, и предоставляю ей действовать, как она хочет. Ей это, похоже, нравится. Не исключено, что именно этого она от меня и добивалась.
Она не смотрит на меня, но мне кажется, в ее глазах я уже читаю свой приговор : а куда ты теперь денешься - от дома, от малышки, которая тебе дороже, чем я?  Куда ты денешься с больной ногой?
Я тут же одергиваю себя, понимая, как это глупо, но не могу остановить того, что со мной творится. Откуда-то же берутся такие мысли. Свято место пусто не бывает.
Тут я обнаруживаю, что обе моих женщины сидят, молча  уставившись на меня, и смотрят, как я ожесточенно орудую вилкой и уже искромсал яичницу с беконом в лапшу.
- Что ты сказала, Роуз?
Мне стыдно своих мыслей, я смотрю на нее и пытаюсь вспомнить, о чем мы с ней говорили.
Две Роуз молча переглядываются. Иногда, очень редко, они отлично понимают друг друга. Это бывает, когда речь заходит обо мне.
- Я сказала, мистер Браунинг, что ваша дочь нынче днем вернулась из школы мрачнее тучи. Я ее расспрашивала, и так, и этак, но наша принцесса заперла рот на замочек и говорить ничего не желает. Вот я и подумала - может, вам удастся то, что не удалось мне.
- Рози?
Дочь угрюмо молчит, наматывая на палец бахрому скатерти. В другой руке у нее кукла, та самая, и это не нравится мне до тошноты, хотя никакого разумного объяснения тут быть не может.
- Оставьте скатерть в покое, юная мисс.
Испытующий взгляд. Бахрома не выпускается из пальцев, но и не дергается больше. Можно поговорить.
Если честно, я немного обижен. Рози за весь день не сказала мне ни слова. Прежде она никогда не имела от меня секретов. Мое родительское самолюбие уязвлено.
- Рози? Что случилось?
Палец снова напрягается, натягивая несчастную бахрому.
- Перестань играть со скатертью, тебе же сказано, - не выдерживает Роуз. - И подними голову, когда с тобой разговаривают.
Неожиданная поддержка жены меня вовсе не радует.
- Погоди, дорогая. Мы сами разберемся, мы уже для этого достаточно взрослые.
Роуз-старшая демонстративно отворачивается, предоставляя инициативу мне. Ну наконец-то.
- Дочка... что у тебя было в школе? Мы же не враги тебе, пойми, мы просто хотим знать...
Я нарочно говорю "мы" вместо "я". Нужно показать Роуз, что я благодарен ей за уступку, и тогда с ней потом будет легче разговаривать. А разговор явно предстоит, и долгий. Впервые в жизни дочь подняла бунт, раньше за ней такого не водилось. Значит, должна быть причина.
- Рози... мы же любим тебя, пойми. Мы хотим помочь тебе, но как же мы можем это сделать, если ты не...
И тут, ошарашив нас обоих, Рози вскакивает, отбрасывает куклу и молча выбегает из столовой.
Я порываюсь следом, но Роуз останавливает меня так, как давно уже не делала - накрыв мою руку своей.
- Не надо, Роби. Пусть остынет, а сейчас только даром время потеряешь. Сама такой была в ее годы.
- Роз, - окликаю я ее именем, которое тоже давно не произносил, - ну скажи, какой бес в нее вселился?
Мы с ней смотрим друг на друга. На секунду мне кажется, что этих шести лет не было вовсе.
- Растет девочка, - отвечает моя жена странным голосом, подчеркивая каждое слово, - синяки набивает, обычное дело. Привыкнуть нужно, я-то знаю. Женщиной быть нелегко.
- Все равно, - поспешно отвечаю я, уходя от опасной темы, - что-то у нее там случилось. Дыма без огня не бывает.
- Случилось, - соглашается Роуз. - Сходил бы ты, узнал.
- Схожу.
- Ты хороший отец, - констатирует она не без насмешки.
- И плохой муж, - отвечаю я то, что давно уже вертится на языке.
- Что еще за глупости?
Голос жены звучит сердито, будто ее поймали на мыслях, в которых она даже себе не хочет сознаваться.
- Так и есть.
- Докажи.
- И докажу.
- Мистер Браунинг, - возмущенно отбивается Роуз,  - вы в своем уме? Среди бела дня...
- Положим, уже вечер... Молли на кухне, так?
- Ну...
По звуку ее голоса я понимаю, что отпор слабеет. Это раззадоривает меня еще сильней:
- А Рози в детской, как пить дать, и не выйдет оттуда раньше, чем через час...
- А потом?
- Потом я к ней зайду, успокою и потолкую спокойно, с глазу на глаз. Спать уложу...
- А если раньше выйдет? Станет нас искать?
- Ничего, на Молли можно положиться. Даром, что ли, жалованье получает...
- Стыдитесь, сэр... - сдается она наконец, позволяя увлечь ее за собой, - что она о нас подумает...
- Надеюсь, этого мы никогда не узнаем, - совершенно искренне отвечаю я ей, поворачивая ключ в замке.

---------------------------------------------------
продолжение следует

4

4

Здание школы расположено чуть на отшибе, поодаль от жилых  домов. Но даже стой оно в середине предместья, его ни с каким не спутаешь. Серое, в два этажа, глазу не за что зацепиться, и только узкие светлые наличники на окнах, ни дать ни взять белый воротничок на строгом платье почтенной немолодой женщины.
Это сравнение точнее, чем кажется на первый взгляд. Именно это я чувствую, переступив порог. Тут чужая территория - женская. Нет, не женская даже - стародевичья. Не могу объяснить этого, но чую нутром, как собака - враждебный запах. Мне невольно вспоминается Мэри.
Чтобы избавиться от наваждения, напоминаю себе, почему я здесь, и стараюсь взять себя в руки. Рози. Она теперь тоже принадлежит этому миру, и мне придется с этим считаться, хочу я того или нет.
Я одолеваю длинный унылый коридор со стенами, выкрашенными в коричневый цвет. Справа и слева двери классных комнат, они пусты, в одной мелькает согнутая женская спина в темном платье, до меня доносится запах сырого дерева и мыла, каким моют полы. Все это тоже не улучшает настроения.
Я уже не сомневаюсь, что странное поведение Рози напрямую связано с тем, что произошло здесь, в одной из этих комнат. Она же только с виду бойкая, защищается как может, моя маленькая беззащитная упрямица. Пробить ее броню не так уж сложно, это любая опытная взрослая женщина в момент почувствует, и тогда...
- Добрый день, сэр. Чем могу быть вам полезна?
Я оборачиваюсь. В дверях кабинета застыла в выжидательной позе сухонькая пожилая особа, чья внешность оказывается именно такой, как я и ожидал увидеть. Маленького роста, голова вверх, неожиданно густые и красивые седые локоны тщательно подобраны и сколоты шпильками. Платье шелковое, но неприметного темного цвета, и под самое горло. Чуть ниже белого воротничка стойкой, на уровне плоской груди, пришпилена серебряная брошь.
- Добрый день, мэм. Я Браунинг, моя дочь недавно сюда поступила, вот и...
- Как ее зовут?
- Рози... Роуз. Роуз Браунинг.
Под ее пристальным взглядом я чувствую себя неуютно.
- Ах, это младший класс. Тогда вам не ко мне, я инспектриса, а не учительница. Одну минуту. Сара, голубушка, подите сюда.
Молодая особа, мывшая в классной полы, поспешно подходит, вытирая красные руки подолом фартука. Глаза она упорно держит вниз - возможно, от нее этого здесь требуют. Слишком она привлекательна для такого места, слишком много в ней жизни, хоть и уже начала увядать, и мой опытный глаз мгновенно оценивает все достоинства ее лица и фигуры... 
- Сара, проводите господина к мисс Трихорн.
- Слушаю, мэм. Пожалуйте за мной, сударь.
Кивнув старой леди, я поспешно ретируюсь. В обществе Сары я чувствую себя куда свободнее. Пожалуй, намного свободнее, чем полагается женатому мужчине и отцу ... Сара молчит, будто почувствовав мое состояние. А может, ей так положено.
Мы поднимается на второй этаж по сильно вытертой деревянной лестнице. Ступени истоптаны сотнями детских ног, посередине на них совсем не осталось краски, перила отполированы до блеска, надеюсь, Рози достаточно разумна, чтобы не пытаться прокатиться на них, как она иногда делает дома...
Сара подводит меня к двери в коридоре второго этажа, точно таком же, как внизу:
- Вот тут, постучитесь сами, ладно, сэр? У меня еще работы невпроворот...
- Да, благодарю вас.
Надо было дать ей что-нибудь, запоздало думаю я, и чтобы отрезать себе отступление, громко стучусь в указанную дверь.
- Войдите.
Она сидела за столом, спиной к окну, и посыпала песком исписанный лист. Увидев меня, подняла голову, и тут снаружи как раз развиднелось, и в классной стало светло. И я понял, что никуда больше не уйду отсюда.
Я пришел домой.
Она спросила так же, как инспектриса:
- Чем могу быть вам полезной, сэр?
Выходите за меня замуж, чуть не сказал я, потому что это и было единственно правильным ответом. Но тут вспомнил, что уже женат и деваться мне некуда. Я пропал.
Но что же мне теперь делать? Говорят, душа человеческая по своей природе христианка и всю жизнь стремится к богу, иногда сама того не сознавая. То же случилось и со мной. Я, оказывается, всю жизнь стремился именно сюда. Как объяснить ей...
- Так чем могу быть вам полезной? - повторила она терпеливо, по-прежнему без малейшего раздражения и с улыбкой.
- Меня зовут Браунинг, - вспомнил я ценой невероятного усилия, - моя дочь учится у вас.
- Рози?
Она встала и подошла ближе.
- Рада познакомиться с вами, мистер Браунинг.
- Я тоже рад, мисс Трихорн.
Оказывается, эти заезженные слова иногда и правда означают то, что означают, внезапно понял я. Я очень рад, что  познакомился с ней, но дальше развивать эту тему невежливо. Но о чем же мне следует с ней говорить, если нельзя о главном, ради чего я пришел?
- Рози рассказывала о вас, мистер Браунинг. Похоже, она вас очень любит.
Ах да, Рози. Конечно.
- Да, мисс Трихорн.
- Вы хотели поговорить о чем-то определенном? - деликатно напомнила она.
- Да, - поспешно кивнул я, - да, разумеется.
- Что с вами? - нахмурилась она, посмотрев внимательнее, - вы плохо себя чувствуете?
- Нет, благодарю вас. Так, Рози... Рози. - я встряхнул головой, показывая, что со мной все в порядке. От этого движения охвативший меня морок чуть ослаб, и я поспешно продолжал, радуясь вновь обретенному умению внятно излагать свои мысли:
- Рози вчера днем вернулась из школы в дурном настроении. И не хочет говорить, в чем дело.
- Ах, вот оно что.
Она снова улыбнулась.
- Рози очень чувствительная девочка, мистер Браунинг.
- Я знаю.
- Вчера один из мальчиков шалил на уроке, и мне пришлось наказать его.
- Вот как.
- Он вообще склонен к таким вещам, плохо себя ведет в школе, обижает младших, дерзит нарочно, в глаза, и ждет, что вы ответите... Поверьте, я была с ним очень терпелива. Он не так уж виноват, просто дурное воспитание, в семье у него не все благополучно, отец пьет... Джек из-за этого родился не совсем здоровым, он давно перерос своих соучеников, но так и сидит здесь у меня, в начальном классе... Можете себе представить.
- Могу, - честно отвечаю я.
- Кажется, он сам добивается, чтобы его наказали. Только после этого он на какое-то время успокаивается и дает мне возможность вести урок. Ваша Рози видела это, вроде бы расстроилась, но я не придала большого значения... Теперь вижу, что нужно было. Скажите, дома ее еще ни разу...
- Нет. Даже не грозили никогда, она в этом не нуждается... Она первый раз присутствовала при порке. Видимо, ей хватило.
- Ну что же, мистер Браунинг, это моя вина, и я завтра же постараюсь поговорить с ней. Она умна и серьезна не по годам, я уверена, ей все можно объяснить...
- Да. Да, конечно. Я тоже с ней поговорю. Непременно. Спасибо, мисс Трихорн.
- Вам спасибо, что вовремя сказали мне. Ах, мистер Браунинг, если бы все родители были так внимательны к детям, скольких бед можно было бы избежать...
- Да, разумеется. Благодарю вас. До свидания, мисс Трихорн.
- Мы должны еще раз увидеться, сэр. Я хочу убедиться, что Рози все поняла правильно, и подвести итоги нашего разговора.
- Разумеется, - повторяю я, отступая к выходу.
- Я очень рада за Рози, что у нее такой заботливый отец. До свидания, сэр. Мое почтение миссис Браунинг.
- До свидания. До свидания. Рад был познакомиться...
С этими словами я поспешно ретируюсь, с силой захлопнув за собой дверь.

--------------------------------------------------
продолжение следует

5

5

Мой отец хороший. Почти всегда. Иногда он становится плохой, но редко. И это быстро заканчивается.
Матушка не очень хорошая, это легче. Не нужно все время следить, в каком она настроении. Не нужно бояться, что разлюбит. Так спокойнее.
Я часто бываю плохой. Из-за меня они недавно поссорились. Если бы я с ним не болтала за обедом, ничего бы не случилось. Он долго потом со мной толковал, утешал, все повторял, что дело вовсе не во мне. Думает, я не понимаю.
А мисс Трихорн сначала была хорошая, а потом вдруг стала плохая. И это почему-то никак не проходит. У родителей проходит быстро. У меня когда как. А у нее осталось навсегда.
В школу идти в первый раз было страшно и весело. Отцу я позволила проводить себя только до крыльца. Не хотела идти с ним, раз все были сами по себе.
Отец очень волновался, он не понимает, что мне так лучше, одной. Я давно привыкла.
Со мной не хотят дружить маленькие Форрестеры, и маленькие Лоу, и дочка миссис Барри, вдовы, нарочно дразнится. Близко подойти не смеет, после того, как я ей задала взбучку этой зимой. Тогда отец пошел к ее матери, долго с ней ругался, а потом мама плакала. Наверное, хотела, чтобы меня не было, а была другая девочка, тогда бы с ними все дружили. Я даже придумала, какая это была бы девочка, и имя ей дала - Лил. Она никогда не ссорит родителей друг с другом и с соседями, не растет слишком быстро, не лазает по деревьям, не рвет одежду. Теперь каждый раз, когда я плохая, я представляю, как бы на моем месте поступила Лил, и тогда все было бы хорошо.
А в школе оказалось вовсе не страшно. Все и так знали, кто я такая, и я сразу уселась отдельно, чтобы не дразнили на уроке. Мне было очень интересно, что расскажет мисс Трихорн. Тогда она еще была хорошая, разговаривала строго, но не сердито, так что шуметь не хотелось, а хотелось слушать. Я уже немного знаю буквы, она спросила, кто назовет буквы, которые она написала на доске, я встала и назвала все. Девочка с первой парты обернулась и показала мне язык. А большой мальчишка в соседнем ряду так на меня посмотрел... Я думала, это он на кого-то другого за моей спиной, даже оглянулась проверить, но там никого не было, только стена. Мисс Трихорн сказала: "Джек, не вертись". А он нарочно повернулся всем телом назад и еще пуще уставился на меня.
У него было несчастное лицо, ему было тоскливо и страшно, и хотелось плакать. Поэтому он нарочно вертелся на уроке, и дерзил мисс Трихорн, а раз даже нарочно расхохотался, чтобы все думали, будто ему хорошо. Он меня невзлюбил, потому что ему страшно, а мне нет. И с того дня не давал мне проходу.
Одна из девочек, Мэгги, все-таки стала со мной водиться. Ну, то есть раз в день на большой перемене подходила поговорить. Не понимает, что делать этого нельзя, раз другие не делают. Ирландка, что с нее возьмешь.
И один раз она мне рассказала про Джека. Это все в школе давно знают, а я узнала последней. Оказывается, он бешеный, у него отец преступник, и Джека скоро заберут в сумасшедший дом. Потому что он уже старше всех, сидит в младшем классе третий год, а так ничему и не может научиться. За это его все не любят, но дразнить, как меня, боятся, он очень сильный и ему уже почти десять, а когда дерется, может убить. И еще его в школе секли недавно. Я спросила, как это, а Мэгги только усмехнулась уголком рта и сказала - еще увидишь.
А позавчера на уроке мисс Трихорн рассказывала про сложение чисел и тут же все записывала на доске, было так интересно. А Джек, как нарочно, все время вскакивал с места, плевался жеваной бумагой, строил рожи, и главное, из-за него ничего нельзя было расслышать. Мне так хотелось просто подойти и врезать ему как следует, но было нельзя. И тут мисс Трихорн отложила мел, повернулась к классу и сказала:
- Джек, перестань.
Сказала совсем тихо и спокойно, но так, что ее любой бы послушался. Только не Джек.
Он повернулся к ней и скорчил рожу. И потом, улыбаясь, стал ждать, что она сделает. И мы все сидели и смотрели на мисс Трихорн.
- Джек, - повторила она, - я сделала тебе уже два замечания. Если дальше так пойдет, мне придется тебя наказать.
А он ухмыльнулся во весь рот и сказал:
- Накажите.
Я со своего места хорошо видела его лицо. Оно было таким же, как в тот первый раз, только еще хуже. Видно, ему было совсем невмоготу, и хотелось, чтобы стало совсем плохо и тогда уж разом все закончилось.
- Ты этого нарочно добиваешься? - спросила мисс Трихорн. И я удивилась, что хоть она взрослая, а тоже понимает.
Джек ничего не ответил. Но видно было, что если на него сейчас нажать, он сорвется. Мисс Трихорн почувствовала и это и сказала почти ласково:
- Джек. Пообещай, что больше не будешь, и садись обратно на место.
Мы все на него уставились. Я про себя молилась, чтобы он согласился и все кончилось по-хорошему. И тогда он снова улыбнулся и сказал:
- Нет.
И вот тогда это случилось. У мисс Трихорн вытянулось лицо, и она стала плохой, а та, хорошая, исчезла навсегда. Новая посмотрела на Джека, и в глазах у нее была самая настоящая ненависть. И радость, что теперь ей можно расквитаться с ним за всё. Это всё было не только то, что сделал Джек, это было вообще всё плохое, что с ней было на свете, и за это она теперь могла ему отомстить.
Она выпрямилась, как столбик, и сказала ему чужим голосом, отрывистым и сухим:
- Поди сюда, Джек Картрайт.
Он ответил ей таким же радостным взглядом и пошел вперед, будто выходил не на порку, а драться с ней врукопашную. Но, конечно, драться с ней было бы бесполезно, он хоть и сильный, а еще ребенок, а она уже взрослая женщина.
Мисс Трихорн подошла к шкафу для учебников, мела, грифельных досок и всего, что используется на уроке. И достала оттуда трость, тонкую и длинную. И сказала, не двигаясь с места:
- Сейчас ты будешь наказан за отвратительное поведение и за дерзость. Подойди к столу.
Джек спокойно подошел. Только щека у него начала немножко подергиваться.
Прежняя мисс Трихорн на этом бы и остановилась. А новая только усмехнулась и скомандовала:
- Спусти штаны, нагнись и ляг животом на стол.
У меня будто лицо вспыхнуло огнем, и разлилось дальше, по шее, груди, рукам. Я хотела отвернуться, но не могла, я вся окаменела. Я думала, сейчас грянет гром, и Джек упадет мертвым. Но он быстро выполнил все, что она велела, и даже не вздрогнул. А когда он ложился на стол, глядя на нас всех,  у него снова стало спокойное лицо. И я поняла - он добился, чего хотел.
Новая мисс Трихорн подошла к нему сбоку, замахнулась и ударила. Звук удара был ужасным, никогда в жизни я не слышала ничего отвратительнее. Потом снова замахнулась и снова ударила. И еще, и еще раз. Джек молчал.
Тогда она начала хлестать изо всех сил, и лицо у нее побелело, а губы сжались в полоску, и тогда Джек наконец закричал. Наверное, так кричат перед смертью. Я не могла шевельнуться, сидела и смотрела, и слушала, и понимала, что этот кошмар не кончится никогда и что это и есть ад.
И тут все кончилось. Мисс Трихорн опустила трость, тяжело дыша. Она будто только сейчас услышала крики, и лицо у нее снова медленно розовело. Джек плакал, и из носа у него текло. Теперь стало видно, что это обычный мальчик, не большой и не сильный, а просто ребенок, она доказала классу, что она сильнее его и может с ним сделать что захочет.
Она велела ему одеться и сесть на место. И весь остаток урока он просидел молча.
Вчера отец пришел домой позже обычного, позвал меня к себе, посадил на колени и долго что-то объяснял. Он говорил, что ничего страшного не случилось, и я видела, что он сам не верит тому, что говорит. Он сказал, что мне такое ни в коем случае не грозит, потому что я хорошая девочка. Как будто это меня, а не Джека, вчера высекли при всех. И что мисс Трихорн очень терпеливая, но Джек сам хотел быть наказанным, а когда человек прет напролом, по-хорошему остановить его невозможно. И при этом смотрел вниз, на свою палку и больную ногу. Ему было очень плохо, он думал о чем-то тяжелом, и чтобы не огорчать его, я сказала, что все поняла.
А сегодня утром мисс Трихорн велела мне не уходить на перемену, села ко мне за парту и говорила всё то же самое, что и отец. Но это все еще была та, другая мисс Трихорн, которая избила и опозорила Джека потому, что он маленький, а она взрослая. Ей я не стала говорить, что все поняла. Ей я вообще ничего не сказала.
Она наконец сбилась, посмотрела на меня, будто чего-то ждала. Но я молчала. Она еще с минуту смотрела  непонимающими глазами, потом махнула рукой и ушла. Я осталась одна в классной. Мне было жаль даже эту новую, плохую мисс Трихорн. Но я ничем не могла ей помочь.

-------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-09-22 19:48:48)

6

6

Весь вечер после визита в школу и весь последующий день прошли для меня в каком-то полузабытье. Я все видел, все понимал, слышал обращенные ко мне слова и отвечал сам, но все еще находился там, в классной. Я снова видел, как она поднимает голову от исписанного листа , а рука ее в это время отставляет в сторону песочницу. И еще, и еще раз.
Со мной никогда прежде не было ничего подобного. И я не знал, что это такое, и как теперь быть дальше. Но я точно чувствовал, что изменился. Не думал, что так бывает. Так же, наверное, обстоит дело с женщиной, которая понесла. Чем бы это ни закончилось, оставит она плод или вытравит его, разрешится от бремени благополучно или умрет родами, и что потом будет с ребенком - но она никогда уже не станет прежней.
Я старался выполнять все свои ежедневные обязанности, посидел вечером с малышкой, успокоил ее как мог, вроде бы получилось, и даже поболтали немного. Она спросила о том мальчишке, Картрайте. Я пытался объяснить ей, каково это, если тебя несет невесть куда и не хочешь вовремя остановиться. Вспомнил о собственной глупости, совершенной шесть лет назад, и хотел даже рассказать ей, но передумал. Незачем взваливать на нее собственную ношу, сам наломал дров, сам и отвечу. И тут же вдруг подумалось - а разве сейчас, вспоминая о мисс Трихорн, я делаю не то же самое?
Роуз почуяла перемену, наверное, раньше, чем я сам. Не сводила с меня глаз, будто пытаясь понять, что случилось. Стала ласковой и терпеливой, что с ней случалось все реже, и пару раз удержалась от упреков, которые, по справедливости, я вполне заслужил. В последние шесть лет она начала придерживаться этого правила - если что-то идет неладно, надо стараться еще больше, если не помогает - то еще и еще... Не понимает, что этим ничего не исправишь, а вот раздражает иногда до безумия. Но я сдерживался, чтобы не сказать ей об этом. Как я мог учить ее жизни, когда сам натворил такое...
Вечером я отправился в школу. Мы же договоривались о встрече, твердил я себе, только поговорить, только еще раз увидеть. Когда я добрался до серого безликого здания, стоящего на отшибе, уже почти стемнело. Школьный сторож как раз зажигал фонарь у входа, и я в ужасе сообразил, что она могла уже и уйти, но, к счастью, она была еще здесь.
Я вошел в знакомую дверь, лампа была уже погашена, мисс Трихорн стояла у стола, завязывая оборки капора, и взглянула вопросительно и чуть испуганно. Увидев, что это я, вежливо улыбнулась, и ее лицо просветлело. Это была всего лишь радость от того, что подозрительный незнакомец, вошедший без стука в полутемную классную, оказался просто родителем одной из учениц. Но все равно ее улыбка показалась мне подарком. Я подошел ближе, насколько позволяли приличия. Снял шляпу и поклонился.
- Добрый вечер, мисс Трихорн. Вы говорили, нам нужно еще встретиться... Простите, я сам вижу, что поздновато, вот задержался на службе...
Что я несу, подумал я  в смятении, я как будто уже в чем-то оправдываюсь, мы же не делаем ничего дурного...
- Понимаю, мистер Браунинг, - ответила она мягко, но не обидно, и даже не покосилась на мою больную ногу, чего я втайне боялся. - Как видите, и я сегодня припозднилась. Присаживайтесь, прошу вас.
- Спасибо.
Господи, как бы я хотел сейчас проводить ее до дома, на улицах полутемно, окраина, никто и не заметит... Нельзя. Она девица, я женатый мужчина, а в маленьких предместьях даже стены домов имеют глаза и уши...
- Как вы поживаете, мистер Браунинг?
Прекрасно, хотелось мне ответить, спасибо вам, я счастлив быть здесь, с вами, даже просто видеть и слышать, просто сидеть рядом... Так умеют только дети, и то совсем маленькие. Никогда бы не подумал, что это так хорошо. Никогда не знал, что на такое способен.
- Я в порядке, мисс Трихорн. Благодарю вас.
- К сожалению, мистер Браунинг, я вынуждена признать, что мои усилия не увенчались успехом. Рози больше не хочет со мной разговаривать.
- Неужели?
- Даже не смотрит в мою сторону. С того злосчастного дня, как это случилось... с Джеком. Боюсь, я потеряла ее доверие. И самое обидное, я отлично ее понимаю.
У нее овальное, правильной формы личико - бледное, с легким румянцем на скулах - наверное, от волнения. Она не на шутку нервничает и во время разговора сжимает и разжимает пальцы. Она боится, что я стану подозревать ее в жестокости или равнодушии. И, несомненно, говорит искренне.
- Но что же вам было делать... он вынудил вас...
- Вот именно, что вынудил. Мне казалось, я разумная, взрослая женщина. Поверьте, я очень не люблю наказывать. А этот ребенок, не прилагая особенных усилий...
- Вы хотите сказать...
- Да. Я не владела ситуацией. Говоря начистоту, я и собой в тот миг не владела. Он поставил меня в положение, когда я вынуждена была сделать то, чего не хотела я и хотел он. Мне это очень не нравится, мистер Браунинг.
Я понимаю ее. Гораздо больше, чем она думает.
- Вы не виноваты, мисс Трихорн. Чтобы всё это исправить, пришлось бы изменить слишком многое, а вам это не под силу.
- Что же?
- Например, вернуть Джека в младенчество, когда умерла его мать, и вырастить заново, в других условиях. Или хоть сейчас, пока не поздно, забрать мальчика у отца, который его избивает. Найти для него опекуна, который станет обращаться с ним как с человеком, станет для него всем, даст ему новый мир... И то никаких гарантий тут быть не может. Униженный, озлобленный ребенок может проснуться в нем и через пять, и через десять лет...
- Нет, вы не понимаете, сэр. Прежде всего это моя вина. То, что я, взрослая женщина, не смогла взять себя в руки и понять, что происходит. Тогда не понадобилось бы и наказывать. Иначе какая же я взрослая - и чем отличаюсь от него? Тогда, третьего дня, я сама себя испугалась. Я, должно быть, очень дурная женщина, мистер Браунинг.
- Вы лучше всех, - вырвалось у меня.
Тут она наконец остановилась и взглянула мне в глаза. Я ждал.
- Не надо, мистер Браунинг.
- Простите, - безнадежно сказал я.
- Не за что.
- Я не хотел...
- Вы не сделали ничего плохого. Я знаю, что вы порядочный человек, и я и дальше буду считать вас порядочным. Но я прошу, очень прошу, чтобы с этого дня вместо вас приходила миссис Браунинг.
- Да. Простите.
Я встал со стула так быстро, как только смог. Нашарил в темноте свою палку. В дверях в последний раз обернулся, чтобы посмотреть на нее. Почти ничего не было видно - только очень бледный силуэт на фоне темного окна.
- Спокойной ночи, мистер Браунинг.
- Спокойной ночи, мисс Трихорн.

------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-09-24 20:12:58)

7

7

Прогнувшись от чересчур сильного нажима и прочертив кривую лиловую борозду, перо опять рвет бумагу. Мои пальцы забрызганы чернилами. Скомкав третий испорченный лист, отбрасываю его в сторону и тянусь за четвертым.
- Мистер Браунинг.
- Да, сэр.
Оклик застает меня врасплох, и я отдергиваю руку от стопки чистой бумаги и поднимаю голову.
Мистер Доу прищурившись смотрит на меня поверх очков. Он мой начальник. Немолод, одинок и неизменно благожелателен. Мне порой приходит в голову, что люди, не обермененные семейными заботами, вообще, как правило, добрее и терпимее к окружающим. Мы знакомы не первый год, и он мне нравится. Даже легкая неряшливость его облика не вызывает у меня неприязни. Может быть, тем, что выгодно оттеняет мой нынешний аккуратный вид. А может быть, потому, что вызывает в памяти дряхлый зеленый жилет доктора Чейни.
- Позвольте спросить, как вы себя чувствуете.
- Благодарю, сэр, я здоров.
- Позвольте усомниться в этом, юноша.
Молча проглотив обидное слово (двадцать пять лет, жена, ребенок, солидность, обретенная недешевой ценой), я вопросительно взираю на него.
- Напомните мне, мистер Браунинг, сколько лет вы у меня служите.
- Шестой год, мистер Доу.
- Именно. Если быть точным, пять лет, девять месяцев и двенадцать дней. И за все это время у меня ни разу не было причины пожалеть о том, что я взял вас к себе.
- Спасибо, сэр.
- Но не сегодня, сэр, не сегодня. И также не вчерашний и позавчерашний дни.
- Прошу прощения?
- Мистер Браунинг, ваша сдержанность заслуживает всяческой похвалы. Но сейчас она становится немного неуместной. С позавчерашнего утра вы ходите как в воду опущенный, вы не идете обедать домой, а жуете что-то всухомятку прямо на рабочем месте. Вы не слышите обращенных к вам вопросов. И, простите великодушно, сегодня вы пришли в несвежей рубашке. Не мне учить вас аккуратности, но это плохой знак, мистер Браунинг. А главное, за все эти годы с вами такого не случалось ни разу.
- Виноват, сэр.
Что тут скажешь. Все верно. Но не изливать же ему душу и не рассказывать о сцене, случившейся у нас с Роуз вчера поздно вечером, вследствие чего я вообще не явился в спальню и провел ночь в гостиной на диване, а оттуда во всем вчерашнем ни свет ни заря сбежал в контору...
Жена смотрит на меня с плохо скрываемой жалостью:
- Роби, что случилось?
- Ничего.
- Я думала, ты мне доверяешь.
- Да что ты прицепилась, женщина? - взвиваюсь я, задетый за живое, потому что и правда никогда не скрывался и обычно во всех важных делах привык советоваться с ней. Пусть наши чувства со дня свадьбы успели заметно остыть, но хотя бы я знал, что всегда могу на нее положиться. Сейчас мне вдвойне плохо - из-за тяжести на душе и оттого, что не могу поделиться ей с Роуз. И поэтому я веду себя точь-в-точь, как покойный отец во время семейных ссор.
- Мало тебе, что я тут по струнке хожу, что в доме все делается по-твоему? Ты теперь и в душу ко мне лезешь?
Она смотрит ошарашенно, потому что сказанное, мягко говоря, не вполне соответствует истине. В доме правит не она и не я, а, скажем так, оба по очереди, и с самого начала наши отношения больше всего напоминали знаменитую матросскую игру "перетягивание каната"... Не худший способ устраивать совместную жизнь, как подумаешь. Но мне сейчас наплевать, что я несу чушь, и собственная неправота только сильнее задевает самолюбие.
- Ну чего ты еще от меня хочешь? Скажи? Чтобы в любви тебе признался?
- Нет, - медленно отвечает она, сдвинув брови, - вот этого, кажется, мне от тебя больше не нужно...
...- Мистер Браунинг?
Я встряхиваю головой:
- Да. Да, простите.
- Мистер Браунинг, даже если бы мне мне не было дела до вас лично... Вы ведь служили на флоте. Что вы были обязаны делать, если ваш начальник задавал вам вопрос?
- Отвечать, сэр.
- Наконец-то. Всю жизнь ненавидел солдафонские замашки, но теперь, кажется, я готов пересмотреть свое мнение... Извольте отвечать. Вы, хороший и исполнительный работник, за последние три дня наделали в письме больше ошибок, чем за предыдущие шесть лет. У вас что-то случилось?
- Да, - сдаюсь я наконец. - Что-то случилось.
- Так я и думал. Вот что, мистер Браунинг. Я предоставляю вам недельный отпуск с сохранением жалованья. Причем в приказном порядке. Используйте его как сочтете нужным и возвращайтесь снова таким, каким я привык вас знать. Всего хорошего, мистер Браунинг...
.....................................
Черт бы побрал вашу доброту, сэр, твердил я про себя, направляясь домой и сильнее обычного припадая на больную ногу. Там, в конторе, я по крайней мере мог чем-то занять голову и убить время. А главное, не должен был смотреть в глаза обеим моим Роуз, скрывать свои чувства и отговариваться усталостью и дурным настроением... Куда мне теперь деваться? С минуту я колеблюсь, не зайти ли в трактир. Но - маленькое предместье, все друг друга знают, а сейчас разгар дня, и у жены хозяина чересчур длинный язык... И, сплюнув сквось зубы, я упрямо продолжаю свой путь.
Как глупо себя чувствуешь, возвращаясь туда, откуда совсем недавно выходил, гордо хлопнув дверью. Я пытаюсь прикинуть, что сейчас делает Роуз и остыла ли после вчерашнего. Тут же меня посещает непрошенная мысль о мягкой сочувственной улыбке, осветившей для меня тем вечером полумрак классной комнаты. Есть же на свете женщины, более сдержанные в проявлении чувств и лучше понимающие мужскую природу... О господи.
Рози, сидя за столом, сосредоточенно перебирает крупу. Бросив на меня быстрый взгляд, тут же снова опускает голову. Я абсолютно уверен, что о нашей вчерашней ссоре жена не сказала ей ни слова . Но ребенку, все читающему на лицах взрослых, этого и не требуется.
Роуз, стоя ко мне спиной, помешивает кипящий на огне суп. Она не могла не слышать, как я вошел, но не двигается с места.
- Добрый вечер, Роуз, - произношу я.
Спина напрягается. Проходит еще несколько секунд.
- Добрый вечер, Роби.
Она наконец оборачивается. И тогда я решаюсь.
- Дочка, - тихо прошу я, - сходи к себе, поиграй, я после приду...
Рози тихо и стремительно выполняет просьбу и долго-долго затворяет дверь, чтобы не было стука. Мы остаемся одни.

------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2013-04-17 13:34:28)

8

8

Идя домой, я не знал, какое испытание мне сегодня предстоит. За время нашего супружества у меня уже накопился немалый опыт. Могло быть и так : ледяное молчание, повернутая ко мне спина, ровный механический голос, когда нужно что-нибудь сказать дочке - и все это часами, пока Роуз наконец не понимала, что я вовсе не беру ее измором, а просто не знаю, как подступиться. Тогда она сама делала первый шаг.
Иногда бывало иначе. Прищуренные глаза, кривая полуулыбка, долженствующая означать, что ей весело и легко - и слова, жуткие, невозможные, раз это привело к страшному срыву, так что мы оба всерьез испугались и по молчаливому согласию никогда не рисковали так больше.
А пару раз в нас обоих просыпались столь нами ненавидимые родители, и тогда казалось, что это и правда они хозяйничают в нашей жизни,  говорят нашими языками, а мы всего лишь служим им орудием, как тряпичные куклы  - пуппенмейстеру.
Но того, что принесет сегодняшний разговор, я не ожидал. Когда за Рози-маленькой затворилась дверь, большая Рози молча посмотрела на меня - и заплакала.
Я ждал, что она начнет перечислять принесенные ради меня жертвы - шесть лет короткого женского века, возвращение в то самое домашнее рабство, в котором она медленно умирала во время жизни с покойным мистером Дживзом. Похороненные мечты о свободе, независимости, о мире, в котором женщины рождаются не только для служения одному-единственному идолу - мужчине. Забытые одинокие прогулки в окрестностях города, в порту, сомнительные, но веселые подруги, роскошь пренебрегать мнением соседок... Она все отдала мне - и ради чего?
Но она не говорила ни слова, а только плакала, негромко, зажимая рот руками, чтобы не было слышно за пределами кухни. И это было гораздо тяжелее, чем все, что я ожидал и боялся услышать. Так и стоял, как дурак, не зная, что предпринять.
"Что случилось, Роби?" Господи, да какая разница, что случилось... Внезапное наваждение, настигшее меня в классной, или раздражение оттого, что лезут в мой собственный мир, куда я не привык пускать никого и никогда... Или эта чертова морская лихорадка, с годами не стихающая, а только усиливающаяся, когда начинаешь чувствовать близких врагами, жадными грабителями, укравшими у тебя настоящую, полноценную жизнь... Так или иначе, этой дури пора положить конец.
Уверенно направившись в угол за печкой, будто уже давно репетировал этот проход, я нагнулся и достал кухонную метлу. Быстро выдернул и отломил подходящий прут  - длинный, гладкий, в карандаш толщиной.
- На, - сказал я, протягивая ей свою добычу и выставляя вперед раскрытые ладони, - давай.
Роуз машинально взяла прут, глядя на меня во все глаза, полные слез, отчаяние на лице сменилось недоумением, потом торжеством. Сделала рукой резкий мах сверху вниз, я услышал знакомый с детства свист и невольно сжал кулаки.
- Руки вперед, - сказала она отрывисто.
Я подчинился - далеко не так смело, как раньше. Прут лег поперек ладоней, взлетел и замер в воздухе.Очевидно, ей не хватило решимости.
- Давай, - повторил я. Она снова примерилась - и ударила без замаха. Мякоть ладоней ужалила горячая полоса. Я ойкнул, но сумел удержать руки на месте.
- Хорошо, - сказала она, воодушевляясь, - а если вот так!
Я взвизгнул и отдернул руки. Удар пришелся на самое чувствительное место - складку посередине. На глаза навернулись слезы.
- Давай-давай, - повторила она, - это только начало.
Нервно улыбнувшись, я заставил себя снова занять исходную позицию. И немедленно получил снова туда же, так что на миг потемнело в глазах.
- Рооози...
- Ах, не нравится? - посочувствовала она, - больно?
- Прости...
- На прощение еще не заработал, - безжалостно ответила Роуз, - руки вперед.
- Ну хоть не по тому же месту, - попросил я, сам не веря, что сломался так быстро.
- А это я сама решу, - отозвалась она, - в другой раз будешь знать, как учинять скандал, а потом уходить из дома не попрощавшись...
Так вот она за что так взъелась, осенило меня наконец, и тут перед глазами снова свистнуло, и мякоть рук обожгло раскаленным железом. Я взвыл, прижимая к груди кулаки и давя крик. Из глаз брызнули слезы, она наверняка это видела, но мне уже было наплевать.
- Вот теперь уже по-взрослому, - удовлетворенно сказала Роуз, - ничего, поплачь. Я вчера больше плакала, да одна, в спальне, тайком, чтоб Рози не услышала...
Ко мне уже отчасти вернулось дыхание, а с ним и способность соображать.
- Прости... прости дурака, - прошептал я довольно искренне, вспомнив, как вчера на нее рявкнул. Руки я сунул подмышки, в надежде отвлечь ее внимание.
- Еще раз - и прощу, - пообещала она - давай, храбрый победитель женщин, руки вперед.
- Рози, - попросил я, заглядывая ей в глаза, - ей-богу, я уже все понял. Может, хватит?
- Еще не все. Руки.
Я тяжело вздохнул. Медленно вынул руки из убежища. Подул на них поочередно, чтобы оттянуть время. И наконец протянул вперед, демонстрируя несколько свежих припухших полосок, наискось прочертивших ладони.
- Молодец!
Вот теперь я понял, что раньше меня еще жалели. От последнего удара я задохнулся, будто получив под ложечку, и застыл, скорчившись в три погибели, мотая головой и топчась на месте, чтобы хоть немного унять боль.
Против ожидания, Роуз не стала обнимать меня и утешать, как сделала бы несколько лет назад, а просто терпеливо дожидалась, пока я очухаюсь.
- Вот теперь все, - сказала она странным голосом. которого раньше у нее не бывало.- Вы были правы, мистер Браунинг, это отличное средство. Жаль, что я не додумалась раньше.
- Радуйтесь, радуйтесь, миссис Браунинг, - ответил я с кривой улыбочкой, но, к своему удивлению, вовсе не испытывая злости, - добейте свою жертву, ей уже немного требуется...
- Да будет тебе, дурачок, - произнесла она совершенно нормальным голосом и взъерошила мне волосы, - давно ждала подходящего случая показать, как сильно я тебя люблю.
- Тогда я счастливейший из смертных, - съязвил я, вынимая ладони из подмышек.
- А ну покажи, - потребовала она.
Потом мы долго и жадно, как дети, изучали протянувшиеся по ладоням вкривь и вкось свидетельства ее чувства ко мне.
- Еще не разлюбила, - констатировала она наконец, - гордитесь, сэр.
- Горжусь, - буркнул я, снова пряча руки, - как я теперь работать буду...
- Ближайшие пару дней - не будешь , - заверила меня Роуз, - тут такое дело... похоже, придется тебе отлучиться.
- Куда? - глупо спросил я, рассматривая протянутое мне запечатанное письмо.
- Два против одного, что в Ливерпуль. Откуда еще тебе ждать вестей?
- Распечатай, - попросил я, не желая вынимать руки. Адрес на обороте был написан незнакомым почерком.

"Дорогой мистер Браунинг! К вам обращается бакалавр медицины Джеймс Уильям Грей, а попросту ваш домашний врач, которого вы, должно быть, еще не совсем забыли за прошедшие годы. Увы, мой мальчик, я должен сообщить вам неутешительные вести. Ваша мачеха, Мэри Джейн Браунинг, урожденная Уотерз, тяжело больна, и надежды на выздоровление никакой. Она пребывает в полубеспамятстве, и я взял на себя смелость известить вас самостоятельно. Прошу вас приехать как можно раньше, дабы успеть попрощаться с ней и распорядиться оставшимся после нее имуществом. Буду рад оказать вам любую возможную помощь и поддержку.
Искренне ваш -

доктор Грей."

-----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-09-30 20:26:44)

9

9

Собирался я долго и тщательно. Роуз уложила в саквояж запасную пару белья, почистила парадный костюм и накрахмалила рубашку и самолично, привстав на цыпочки, затянула на моей шее шелковый платок.
Я очень волновался. От дома до стоянки дилижансов было минут десять пешком, и Роуз предложила меня проводить, но я настоял на том, чтобы идти одному. Утро выдалось бледное, моросил мелкий дождик. Дожидаясь своей очереди под навесом, я в сотый раз оглядывал себя и нервно обдергивал ворот и манжеты. Я думал о том, что скажу Мэри.
Эту речь я репетировал последние одиннадцать лет, подыскивая нужные слова, копя доказательства своей правоты и отшлифовывая обвинения в ее адрес. В тот раз, шесть лет назад, встреча была слишком мимолетной, я был еще чересчур озабочен собственным состоянием, избегал ее общества и постарался убраться домой, как только были улажены денежные дела. Теперь пришло время подвести итоги.
Конечно, я всегда был шалопаем, не умел и не желал слушать то, что мне говорят, и любое замечание встречал в штыки... Ей нелегко пришлось со мной, что и говорить. Она не была счастлива с отцом, а тут еще чужой мальчишка - ненужный и нелюбимый, с которым тем не менее она должна была возиться. Трудно сказать, что я так уж оценил ее жертву. Я вырос, считая, что обижен судьбой, и не прощал Мэри того, что, конечно, простил бы отцу или другим родственникам. Я ненавидел ее и одновременно ждал от нее чуда. Я, сам того не понимая, все время безмолвно требовал, чтобы она заменила мне покойную мать. И частые наказания, получаемые от нее в детстве, были, в общем-то, свидетельством ее бессилия. Она попросту не знала, как со мной быть, и не умела добиться от меня послушания иными средствами.
А потом, после смерти отца, я бросил ее. Я был уже взрослый, наверное, я должен был остаться и поддержать ее, а не сбегать из дома. Но я старался, видит бог, я старался. Четыре года на "Геркулесе", тяжелый труд, мозоли и порезы, ночные вахты, тоска и страх, морская наука, которую в новичка вколачивают линьками... Но я выдержал, вырос, раздался в плечах, доказал, что не хуже других, и когда мне исполнилось восемнадцать, Найджел поставил меня своим помощником... И снова крах - из-за собственной глупости и упрямства, больная нога, я выброшен на сушу, заново учусь ходить, а моя Роуз в это время шьет детское приданое и тихонько плачет по ночам...
Провожая меня в новую жизнь, доктор Чейни наставлял своего непутевого пациента: "Не убивайтесь так, мой мальчик, все образуется. Беременность - вовсе не конец жизни, наоборот - начало." И когда Роуз неожиданно спокойно и почти без потерь выдержала испытание, назначенное природой, и нас стало трое, я почувствовал, что действительно начинается новая, другая жизнь. Неясно еще, хорошая или дурная, но точно новая и неисчерпаемая в своем богатстве. И меня не пугали ни детские крики, ни ночи без сна, ни дни в хлопотах и смятении. На море бывало и похуже. Роуз все видела и все понимала, молча выполняла свои новые безмерные обязанности, терпела и ждала. Оказалось, что она все делала правильно. И когда малышка в первый раз улыбнулась, и протянула ко мне ручки, и сделала первый шаг, держась за мой палец, и впервые назвала меня по имени... Всего этого было больше чем достаточно за пережитые потрясения.
И я заново начал строить свою жизнь, и устроился на службу, а по вечерам совершал длительные прогулки вдоль моря, посадив дочку себе на плечо. Роуз терпеливо наблюдала за этим, и оставалась вечерами одна, и если ревновала, то не подавала виду. И время показало, что она опять поступила правильно. Я немного успокоился. Морская лихорадка на время отступилась, вытесненная событиями последних двух лет, и какое-то время все было тихо, только глубоко под спудом опять зрело что-то новое, и отвратить его приход для меня было так же невозможно, как для Роуз тогда, два года назад, остановить роды. Я снова не знал, что будет дальше, и решил положиться на судьбу.
И вот теперь...
Я перебирал в памяти, пересчитывал поштучно, как золотые гинеи, все доказательства того, что я не даром потратил эти одиннадцать лет. Чистая и уважаемая работа, жена и ребенок, достойное место в жизни... И что нужды, что работу я не люблю, семья уже не удерживает меня, как удерживала раньше, а добропорядочные соседи не пускают нас в свое общество и шепчутся за спиной...
Я ехал на свидание с прошлым.
Ливерпуль встретил меня неласково. Уже опускался вечер, серенькое небо нависало все так же низко, дул ветер с моря, и попросив кучера остановиться возле указанного дома, под частым косым дождем я выпрыгнул из дилижанса прямо в жидкую грязь.
Доктор Грей, уже совсем старый, встретил меня, сидя в глубоком кресле, и тут же послал прислугу за грогом. В неверном свете камина, согревая руки о горячую кружку, я жадно рассматривал его, стараясь найти знакомые черты. Получалось плохо. И прежде не отличавшийся здоровьем, теперь он страдал одышкой и передвигался с большим трудом.
- Как вы возмужали, мой мальчик, - сказал он с улыбкой, - совсем взрослый.
- Что с ней, сэр? - нервно спросил я. Глядя на него, я вдруг подумал, что приготовленная для Мэри речь была глупостью и прочувствованный разговор после долгой разлуки может и не состояться. Слишком поздно я пришел, слишком поздно сводить счеты.
По-видимому, доктор Грей отлично понял мое состояние.
- Очень слаба, но в полной памяти, - ответил он наиболее мягким определением из всех возможных, - я вижу, вы рветесь к ней. Обсохните немного и ступайте, я пошлю с вами Мэгги. После поговорим.
Моя тревога возрастала по мере пути, я все отчетливее чувствовал, что моим планам не суждено сбыться. И когда спустя полчаса, в сопровождении рослой медноволосой Мэгги, обутой в мужские башмаки, я добрался наконец до родного дома, я не узнал его, как раньше не узнал доктора Грея. Слишком многое изменилось, половина мебели была обновлена, мою бывшую комнату теперь занимала прислуга, и я не смог даже заглянуть туда, где провел самые горькие и самые сладостные часы своего детства. Я прошел прямо в спальню, где с высокой двуспальной кровати на меня посмотрела усталая старая женщина, самая главная в моей жизни.
Мэри не иссохла и не одряхлела, как я опасался, даже теперь она была еще недурна, и, пожалуй, не походила на смертельно больную, разве что глаза блестели подозрительно сильным, лихорадочным блеском.
- Кто здесь? - спросила она своим обычным голосом, чуть приподнявшись на подушках.
- Это ваш сын, мэм, - ответила молодая румяная сиделка, примостившаяся с вязаньем на стуле у ее изголовья.
- Кто?
- Это я... матушка, - с трудом сказал я, выступая вперед. Кажется, мои опасения начинали сбываться.
- Роберт? - четко произнесла она ненавистное мне имя. Даже отец всегда называл меня иначе.
- Да.
- Ну наконец-то, - удовлетворенно заметила она, снова откидываясь назад,- я рада, что ты приехал, Роберт. Джинни, посмотри, каков. Я сама его вырастила, ему не было и двух лет, когда умерла его мать, и мне пришлось взять всю заботу на себя.
- Да, мэм, - покладисто ответила сиделка, украдкой сделав мне знак молчать.
- Он был очень трудным ребенком, - продолжала больная, и в голосе ее я уловил прежние властные нотки, - избалованным, капризным, распущенным ребенком. Покойная мать успела его испортить. Веришь ли, он привык, что его чуть что берут на руки, что стоит ему захныкать, к нему тут же бросаются с утешениями. Заговаривал первым, влезал в разговоры старших, когда его не спрашивали. Не желал делать, что говорят, вечно пускался в споры. Привык хозяйничать в доме, всюду совать свой нос. И еще был страшно упрям, никогда не признавал вины, не желал просить прощенья...
Она беспокойно заворочалась на подушках и уставилась куда-то, но не на меня, а вбок, будто силясь разглядеть нечто за моей спиной. Потом снова заговорила.
- Видит бог, мне понадобилось все мое терпение. Я старалась сдерживаться, я напоминала себе, что он еще мал, что он сирота и дерзит мне не по злобе, а просто от недостатка воспитания. Но у меня не было выбора, Джинни. Он сам вынуждал меня к строгости. Когда ребенок трудный от природы, это еще полбеды. Но ребенок, избалованный в младенчестве, находится в страшной опасности. Он ни в грош не ставит взрослых, не думает ни о чем, кроме собственных прихотей, не понимает, что для него хорошо, а что дурно. Если вовремя не пресечь этого, он погубит и себя, и других.
- И еще он лгал, Джинни, - произнесла она убежденно, - лгал на каждом шагу. Я не могла его отвадить от этого, как ни билась. Но я, по крайней мере, старалась подать ему пример собственной жизнью. Да, мне приходилось его наказывать. Но я знала, что когда-нибудь он скажет мне спасибо за это. Ему не в чем меня упрекнуть. Не так ли, Роберт?
Говоря, Мэри все больше воодушевлялась. Под конец она снова начала привставать, опершись на руку сиделки. С каким-то лихорадочным исступлением она поднялась на подушках и вдруг схватила меня за рукав и запрокинула голову, пытаясь заглянуть в глаза:
- Скажи, это так? Ведь верно?
Она вся дрожала, и на последних словах ее тонкий голос сорвался. Сиделка, держа ее под локоть, выразительно посмотрела на меня и тихонько кивнула головой.
- Да, матушка, - ответил я.

-----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-10-03 22:08:53)

10

10

Через полчаса я снова сидел в том же кресле у камина, поставив на колени новую кружку горячего питья, пялясь на огонь и спрашивая себя, как же это так вышло с недавним объяснением, и стоило ли ради этого так стараться, и как мне теперь быть дальше.
- Ваша матушка была замечательной женщиной, - неожиданно сказал доктор Грей.
- Ага, - тупо кивнул я, решив не спорить.
Он чуть повысил голос:
- Я говорю не о Мэри.
Я наконец очнулся и посмотрел на него:
- Вы хотите сказать...
Он кивнул, улыбаясь своим воспоминаниям::
- Была Анни не очень хороша собой. Даже в молодости. Высокая, худая, смуглая, такие в наших краях не в цене. Но мне было наплевать. Она была такая живая, такая веселая. Танцевать могла до упада. Музыку любила, песни, хотя, прости меня господи, слуха не имела ни на грош. Да она и не расстраивалась особо. Говорила - коли мне бог таланта не дал, буду хоть слушать тех, кто умеет. Правда, не очень-то ей это позволяли.... Родители у нее были строгих правил, а веселье, известное дело - грех... Да...
Я замер, боясь дохнуть и сбить его с мысли. Но, похоже, боялся я напрасно. Отдавшись во власть воспоминаний, доктор Грей словно помолодел, выпрямился в кресле, лицо у него прояснилось, и даже голос как будто зазвучал иначе.
- Одевали ее вечно в темное, но все ей шло - и серые платья, и черные капоры, и воротнички узенькие, и башмаки на плоской подошве. Другая бы во всем этом монашкой показалась... а ей ничего. Мы с ней были с детства дружны, жили-то по соседству, вечно рядом, в общем, вроде как брат с сестрой. Да и увальнем я был порядочным, что говорить - на кавалера никак не тянул... Потому, должно быть, ее родители и поначалу значения не придавали, что мы все парой да парой, под ручку. А когда очнулись наконец, у нас уже любовь была в разгаре...
Он засмеялся - тихо, счастливо, без всякой горечи.
- Какой из меня был жених - ни то ни се, вечный студент, год учился, два работал - за учебу расплатиться, где уж тут семью обеспечивать. Да и характером я им не подходил - никакой твердости, и чего в жизни добиться хочу, толком сказать не мог, и строгость, если надо, проявить... Мне ее батюшка-покойник так и сказал - вы, молодой человек, ей не пара, она нрава горячего, а норовистой кобылке нужен хороший наездник, который и осадить может, если надо, и все такое... Через десять лет, когда ее в живых уже не было, а я его пользовать приходил - принимал с почетом, приказывал чай подать с печеньем, а сам все глядел на меня этак тоскливо... вспоминал, должно быть, свои слова...
Я осторожно кивнул. Я уже знал, что услышу дальше.
- Ну, а мистер Браунинг, царство ему небесное, и правда был мужчина с характером, - задумчиво продолжал он, - и твердости хватало, и возраст солидный, под тридцать, и своя мастерская... и чего хочет в жизни добиться, он знал точно. И исполнять намеченное начал сразу. Ровно через девять месяцев после свадьбы, на святого Николая, я принял у нее роды, молодой человек. И прошло все хорошо, без помех, и были вы здоровенький, крепкий мальчишка, орали во всю глотку и сучили ножками...
- А потом...
- После родов ваша матушка оправилась быстро. Она вообще на здоровье сроду не жаловалась, работать могла от зари до зари, а потом еще плясать всю ночь. И на судьбу сетовать не любила. За кого отдали - с тем и живет, и даже веселья вроде бы не утратила... Только очень стыдилась меня при встречах, увидит - и глаза в землю. Думала, я на нее в обиде, что поддалась, уступила тогда... не понимала, как же я мог на нее обижаться, когда она - это она, моя Анни... Да... И когда в дом приходил с визитами - и к мистеру Браунингу, и к ней, и к вам, молодой человек - очень уж суетилась, все не знала, как угодить, чего принести... Мистер Браунинг, кстати, только ко мне обращался, и никакого другого врача к вам в дом не допускали... Хотя, конечно, как человека он меня невысоко ставил, а уж за соперника сроду не держал, скажи ему кто - вот, поди, удивился бы...
- А каким... каким он был... ну... - осмелился я на неоконченный вопрос.
- Каким мужем? - догадался мой собеседник, - тут как поглядеть... любил ее крепко, это да. Понимал, должно быть, какое ему сокровище досталось. И ни скандалов, ни крика у них не бывало - уважал ее, да и покойница все понимала с полуслова и не перечила, потому что очень не любила раздоров... Вот разве из-за вас нет-нет да бывало. Вы же были мальчик бойкий, резвый, да и смешливый - в нее, тут ясное дело, не в отца пошли... Он вечно ворчал, что много воли вам дают, балуют, а жизнь - она спуску не даст. Она ему ни слова, кивнет, вас подхватит на руки - и с глаз долой. Наедине-то она с вами возилась, смешила, баюкала... будто чувствовала, что недолго вам вместе осталось...
Собравшись с духом, я задал ему вопрос, мучавший меня долгие годы - вопрос, на который давно хотел и боялся получить ответ:
- Отчего она умерла?
- Ну... - он неловко снял очки, начал протирать, да так и застыл, забыв, что собирался сделать.
- Говорю же, она была крепкая, здоровая женщина... только бывает, что при серьезной болезни один выживает, хоть и вроде хрупкого здоровья, а другой... наступает момент, когда будто кто-то спрашивает человека, хочет он по-настоящему жить или нет... и ведь не солжешь.
- Что это было?
- Лихорадка, да еще осень выдалась холодная, дожди и дожди... как посмотришь в окно, а там серое все и в стекло барабанит... не очень-то весело. Кто знает, будь дело весной, в погожее время...
- Тяжело было? - тихо спросил я, то ли имея в виду, очень ли больная томилась перед смертью, то ли каково с ней пришлось ее несостоявшемуся спутнику.
- Да нет... смотрит, бывало, в стенку и молчит. Иногда удавалось ее разговорить, и шутить я пытался, и укорять ее - что ж ты делаешь, глупая, какие твои годы... Принес ей подарок - музыкальную шкатулку. Помните, вам девять лет было? Помните, вижу. Она тогда обрадовалась, ожила немного... если бы музыка и вправду лечить умела...
- Меня же к ней не пускали?
- Нет, конечно - сама и запретила, маленькому долго ли заразиться... За вас переживала, понимала, на кого оставляет. Отца все просила - ты уж помягче с ним, он тебя любит... Все-таки она имела над ним власть, хоть он такого, понятно, сроду бы не признал... И единственный раз, когда я его видел плачущим, это наутро после ее смерти...
- Вот откуда шкатулка, - сказал я, тщательно прочистив горло.
- Да. Все эти годы стояла в шкафу, вас дожидалась. Заберите ее, она ваша по праву. И не жалейте ни о чем, молодой человек. Не надо.

---------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-10-08 23:28:34)

11

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

11

"Здравствуй, дорогая Ева. Прости, снова берусь за перо, не дождавшись ответа. Но мне больше и поделиться не с кем. Роби, как назло,  в отъезде, а из соседок, ты знаешь, со мной знаться никто не хочет. Все по старым счетам плачу, за три свои вольных года...
У нас беда случилась, и винить мне некого, кроме самой себя. Утром, как всегда, отвела Рози в школу, а  днем, во втором часу, явился ко мне мальчик с запиской от мисс Трихорн. Извиняется за беспокойство и просит зайти, по важному делу. У меня сразу сердце заныло, ты ж меня знаешь, трусиху, всегда я плохое думаю. Чуть не бегом побежала, благо недалеко. Захожу, сторож меня встречает, дети уж все разошлись, а в пустой классной сидят мисс Трихорн и моя Рози. Как меня увидела, так и глаза в пол. И тесемку от фартука на палец накручивает, это у нее плохой знак.
Учительница тут же ко мне, Рози велела в коридор выйти, а меня пригласила сесть. Вижу, она робеет, все смотрит на меня, да странно так, будто виновата, а заговорить не решается. Она, знаешь, тоненькая такая, бесцветная барышня, бледная немочь, я ее пожалела даже - век в девицах сидеть, с такой-то наружностью и характером... Наконец собралась и говорит:
- Миссис Браунинг, рада с  вами познакомиться, хоть и жаль, что при таких обстоятельствах.
Я говорю:
- А что случилось?
- Да вот сегодня Рози ваша ни с того ни с сего набросилась с кулаками на  Кэтрин Лоу, нос ей в кровь разбила. И теперь не хочет говорить, за что. Дети, кто рядом стоял, в один голос твердят, что Кэтрин ей ничего не сделала. И главное, та меньше и слабее, болеет часто, а Рози ваша сильная, и ростом бог не обидел...
Я только и смогла сказать:
- О Господи.
Она мне:
- Я думала, что Рози знаю, она девочка спокойная, разумная... Как же так...
Я говорю:
- Успокойтесь, мисс Трихорн, тут не ваша вина. Растет дочка, видно, отцовский характер начал сказываться.
Тут она потупилась и спрашивает тихо так:
- А что, ваш муж...
Я засмеялась даже - так она забавно глядела, ну точно ребенок испуганный:
- А вы как думали. Мистер Браунинг, хоть теперь остепенился, и то иной раз такое выкинет... А уж в молодости... Чуть что срывался, и начальству мог надерзить, и в драку ввязаться. Мне перед свадьбой мистер Найджел, друг его, и корабельный доктор, много чего рассказывали. Он же на флоте служил, там с этим строго. И в карцер его сажали, и пороли, а он отлежится и опять за старое. Сам мне сетовал  - когда, мол, меня несет, не могу остановиться, а там будь что будет...
Она и вовсе расстроилась, прямо слезы на глазах:
- Миссис Браунинг, нелегко вам признаться, но я не знаю, что делать. Рози мне теперь не доверяет, я с ней и так, и этак, молчит. Это после того случая, знаете...
- Да, - говорю, - знаю, муж рассказывал. Что поделаешь, дети есть дети, иногда приходится и строгость проявить. И коли она не хочет с вами говорить, это не ваша беда, а ее.
Она чуть вздохнула и говорит:
- Миссис Браунинг, оставить такое без последствий я не имею права. Инспектрисе я пока рассказывать не стала. Не может быть, чтобы Рози без причины так поступила. Что-то тут нечисто. Поговорите с ней сами, вас она послушает.
Ох, думаю, милочка, плохо же ты ее знаешь. Но виду не подала, встала и говорю:
- Спасибо вам, мисс Трихорн. Только не корите вы себя. Если всё так близко к сердцу принимать, то и молодой помереть недолго. Я поговорю с Рози. Авось получится.
Вышла я из классной, гляжу, моя разбойница в уголке жмется. Ничего я ей не сказала, поманила за собой, она и пошла, только не рядом, а поодаль. Так и дошли мы с ней до дома - я впереди, она следом, как нашкодившая собачонка. Вижу, понимает, уже хорошо, слава тебе боже.
Приходим, сажаю я ее  за стол. Сидит, глаза вниз, набычилась и руками за стул держится. Горе мое, и хлебнет же она с таким нравом... Вижу, дело серьезное, и ошибиться мне сейчас никак нельзя. Сажусь напротив:
- Ну вот что, дочка, надо поговорить. Знаю, отцу ты больше доверяешь, но сейчас его дома нет. Неужто мы вдвоем не разберемся? Ты у меня уже большая, умная, и мы с тобой как-никак не чужие. Ведь верно?
Вижу, она головы не подняла, но кивает так, чуть заметно.
- Я тебя родила, ты у меня на глазах выросла, характер я твой знаю. В жизни не поверю, чтоб ты просто так кого-то ударила. Говори, что случилось, подумаем вместе, как быть, чтоб такого больше не было. Ты же девочка, и кулаками тебе действовать не след.
Молчит, снова в стул вцепилась. О господи, думаю, ну почему не сказать? Боится, что ли? Ее дома сроду не наказывали, все словами, все по-доброму... Или теперь иначе придется?
Вспомнила я тут себя маленькой. Зря на Роби грешу, я ведь тоже не ангелом была, и никогда ни в чем не хотела признаваться. Но меня-то мать ненавидела, и я ее тоже... Неужели... Может, черт с ним, с признанием, пусть себе молчит, лишь бы и правда на меня зло не затаила. Не в этом же дело, а в том, как ей дальше жить. Теперь не остановишь - потом поздно будет.
- Рози, - говорю, - милая. Я же тебе не враг. Ну не хочешь - не говори. Пообещай только, что перед той девочкой извинишься и больше руки распускать не станешь. Я тебе верю, ты если сказала - сделаешь. И покончим с этим со всем, сядем ужинать.
И тут у нее слезы покатились, как горох, но за стул как держалась, так и держится. И головой мотает вправо-влево - нет.
И вот от этого стало мне, Ева, так худо, как никогда в жизни не бывало. И все на свете отдала бы, чтоб только этого не было, а сидели мы с ней за столом, пили чай и отцовскую поездку обсуждали - скоро ли вернется, да что привезет в подарок... Но чудес не бывает.
Вздохнула я тяжело и говорю:
- Ну, раз так, делать нечего. Отца дома нет, теперь я за тебя в ответе. Жди, сейчас вернусь.
И пошла во двор, к березке той самой... Отломила три прута. Иви, милая, а ты бы что стала делать на моем месте?! Ну скажи! А если она так и станет дальше расти, чуть что не по ней - и в драку? А если ей потом кто взрослый не понравится - что тогда, в полицию бежать, брать на поруки? Лучше уж так, дома...
Вернулась на кухню, она как сидела, так и сидит. И глаз не поднимает.
Я уже прошу ее:
- Рози, - говорю, - может, передумаешь?
Головой мотает - нет. Ну, тогда я села, притянула ее к себе, положила на колени. Молчит. Задрала я ей все, что полагается, заголила, смотрю - господи, тут и сечь-то нечего. Пересилила себя, стегнула, полоска красная налилась - молчит, дернулась только. Я еще, сильнее,- секу, а сама чуть не плачу. Полную дюжину отсчитала, она уже и в рубчиках, и дрожит вся, но так и не пикнула. И тут я бросила на пол розги и заревела в голос. Будь оно все проклято. Наклонилась, схватила ее в охапку, как есть, полураздетую, прижала к груди. И она меня не оттолкнула, обняла, и тоже слезы градом. Так и сидим, рыдаем вместе, а я раскачиваюсь и все твержу, как полоумная:
- Доченька... доченька...доченька..."

---------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2013-04-17 14:01:20)

12

12

Шкатулку я поставил в гостиной на каминную полку и первым делом, вытерев от пыли, открыл и бережно завёл, всего на пару оборотов, боясь повредить столько времени бездействовавший механизм. Но все прошло хорошо. Счастливая парочка, украшенная цветами и лентами, по-прежнему кружилась в танце, и звучала мелодия - единственная, которую я смог запомнить на слух и узнал бы из тысячи. Я стоял, смотрел и слушал, пытаясь вспомнить, точно ли шкатулку заводила при мне мать или мне почудилось, и сколько лет назад я в последний раз открывал крышку, поворачивал медный колючик и замирал в ожидании чуда. Я пытался и не мог понять, как так вышло, что меня самого прошедшие годы изменили почти до неузнаваемости, что с тех пор я прожил уже несколько жизней - а вечно юные, беспечные пастух и пастушка все так же пребывали в своем маленьком душистом раю из темного дерева, бронзы и шелка.
Роуз молча наблюдала за нехитрым танцем двух фигурок на медном диске, но, видно, только из вежливости - кажется, ей сейчас было не до тонких материй.
- Красиво, - сказала она, когда кончился завод.
- Роз, что случилось? - спросил я.
Она посмотрела на меня несчастными глазами, чего не случалось уже несколько лет. Жаловаться мне она решалась не часто. Я опустился на стул, вытянул перед собой правую ногу. Достал кисет и трубку - подарок Найджела.
- Рассказывай, - кивнул я.
Она рассказала, то и дело сбиваясь, торопясь и смахивая слезы. А я слушал и втайне малодушно радовался, что позавчера вечером меня не оказалось дома. И не мне, а ей пришлось проделать с Рози то, что делали со своими детьми все родители в округе - и до чего мы в гордыне своей надеялись никогда не опуститься.
- Все когда-нибудь бывает в первый раз, - изрек я наконец самую ненавистную из всех жизненных премудростей.
- Да, - ответила она, явно проглотив остаток фразы "но почему именно со мной."
- Как она сегодня? - спросил я.
- Вроде бы в порядке, в школу пошла, как всегда...
- Ты поступила правильно, - сказал я поспешно. Если она сейчас разревется, я этого просто не выдержу. Но, произнеся эти слова, я почувствовал себя предателем.
- Не думаю, - ответила моя жена с кривой улыбкой. - Я просто не знала, что еще тут можно сделать. Тебе она сказала бы.
- Ну...
- Сказала бы, - повторила она убежденно, - а мне вот пришлось...
- Ну, драться теперь она, наверное, не будет, - предположил я.
- Или будет, исподтишка.
- Сроду она ничего не делала исподтишка.
- Теперь научится.
- Все когда-нибудь бывает в первый раз.
- Да.
Мы помолчали.
- А что я могла сделать? - спросила вдруг Роуз с такой злостью, что я поспешно поднял голову. Она была точь-в-точь как кошка, изготовившася к драке.
- Ничего, - ответил я.
- А будь ты на моем месте, - задала она вопрос, которого я боялся, - вот позвала бы тебя мисс Трихорн...
Я поперхнулся и поспешно отложил трубку. Она терпеливо ждала. К счастью, у меня хватило ума сообразить, что ей ничего не известно, а ответа от меня требуют совсем по другому поводу.
- Ну, сразу не скажешь, - пробормотал я.
- Конечно, - ответила она. На лице у нее было написано "все вы, мужчины, одним миром мазаны".
- Не знаю, - сказал я, чувствуя себя припертым к стенке. Роуз все еще не спускала с меня глаз.
- Вечером с ней потолкую, - пообещал я.
................................
Мои опасения были не напрасны. Рози, переступив порог, не бросилась мне на шею, как делала всегда, даже после непродолжительной разлуки. Она едва позволила к себе прикоснуться. И тут же, скороговоркой, попросила разрешения уйти в детскую. Переглянувшись с Роуз, я ответил "да". Взяв себя в руки, снова сел и закурил, убив таким образом минут двадцать. И наконец, глубоко вздохнув, отправился за ней следом. Не давая себе времени смалодушничать, открыл дверь детской и вошел.
Рози лежала на кровати, свернувшись клубочком. Вид у нее был самый несчастный. Я сел рядом и положил руку ей на голову.
- Дорогая.
Она тихо заплакала. Я тоже маленьким мог вынести любые обвинения, любой крик и скандал, но не мог удержать слез, если кто-нибудь заговаривал со мной ласково.
Как просто одолеть ребенка. Для этого даже не нужно насилия. Достаточно нащупать слабое местечко, и он стоит перед тобой, открытый и беспомощный, и делай тогда из него, что тебе угодно. Главное - держаться уверенно и иметь хорошо подвешенный язык.
Я мог бы сейчас объяснить ей, что ее поступок возмутителен, что я никак не ожидал от нее такой глупости и испорченности, что любой спор нужно решать по-людски, а не вести себя, как дикие животные. Что хорошие девочки вообще не дерутся, а если она еще так поступит, я больше знать ее не желаю (это обещание срабатывает в ста случаях из ста, если ребенок к тебе по-настоящему привязан). Что с ней обошлись по заслугам, что хорошие дети никогда не доводят дела до розги, но кто не понимает слов, тому приходится объяснять иначе.... Всё то, что говорят в таких случаях, что мне самому тысячу раз повторял Найджел, приступая к очередному уроку...
И вдруг, неожиданно для самого себя, я начал произносить совсем другие, немыслимые, недопустимые слова, которых, как меня уверяли всю жизнь, ребенок никогда не должен слышать от взрослого.
- Рози. Я не знаю, что у тебя там случилось. Я просто хочу, чтобы ты знала - я тебе верю. Ты не могла поступить иначе. Но все-таки постарайся больше так не делать. И бога ради, говори мне, если что случится. Обещаю, я не буду тебя ругать. И наказывать тоже не стану, не разобравшись, что к чему.
И тут она села на постели и подняла ко мне красное, распухшее лицо, полускрытое растрепанными волосами.
- Вы никому не скажете? - спросила она.
- Обещаю.
- Кэтрин Лоу...
- Что, милая? Что?
- Она сказала... она сказала, что мама...
- Довольно, дорогая, не нужно, - попытался я остановить ее, но она посмотрела так, что я замолчал. Данное мной обещание сделало то, чего не смогла сделать порка. Рози жалко искривила рот и закончила:
- Она сказала, что вы мне не отец.

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2013-04-17 14:12:45)

13

13

Роуз я решил пощадить и не посвящать в детали. Мы с ней и так жили в постоянной готовности, встретив знакомых на улице, не получить ответа на приветствие, или во время церковной службы поймать на себе косой взгляд, или в иной форме вновь и вновь быть призванными к ответу за старые грехи. Пилюля была горькой, но все, что нам оставалось - это проглотить ее и постараться поскорее забыть.
Однако ребенок - дело другое. Рози ничего не сделала и не должна страдать из-за того, что ее отец и мать не удосужились обвенчаться чуть пораньше, дав всему городу пищу для слухов.
Что касается остального, о чем, я уверен, почти не скрываясь шепчутся соседи за нашей спиной... Подумав об этом, я кисло улыбнулся. Что ж, я знал, на что иду, Роуз перед свадьбой поведала мне всё. Но порой это было слабым утешением. Женившись на ней, я попал в положение здорового человека, связавшегося с заразным больным. Честь мужа, как считалось веками, находится у жены под юбкой, и все ее прошлые вольности отныне пятнали и меня, делая в глазах людей если не рогоносцем, то по крайней мере жалким подкаблучником, простившим женщине то, чего мужчина прощать не должен. Иногда, в минуты срыва, я был близок к тому, чтобы припомнить Роуз ее послужной список.
Скрипнув зубами, я заставил себя думать о деле. Следует сегодня же сходить поговорить с учительницей. Все ей объяснить и попытаться придумать что-то, чтобы подобное больше не повторилось. Должен же быть какой-то выход. Мисс Трихорн - разумная, просвещенная женщина, она должна понять... Она должна...
Черт. Плохо дело. Если одно ее имя, даже не провзучавшее вслух, так выбило меня из колеи... Но кто-то должен пойти. Нет, только не Роуз, хватит с нее и остального. Придется все-таки мне.
Утром я собрался, как обычно, на службу, и моя жена, обычно такая проницательная, ничего не заподозрила.Я ни слова не сказал ни ей, ни дочери. Весь день я ни о чем не думал, кроме дела, и не поднимал глаз от конторки, так что мистер Доу мог бы мной гордиться. Я был на удивление спокоен, точен и скуп в движениях, только дважды поймал себя на том, что рисую на полях делового письма округлые гребни волн и ялики под выпуклыми парусами. Скомкав испорченные чистовики, я поспешно выбросил их в корзину для бумаг. И больше в тот день ничего такого не повторилось.
Я уже вполне овладел собой и мог ручаться, что при встрече не позволю себе никакой бестактности. Просто не буду подходить близко, или стану смотреть в сторону. Поразмыслив, я взял из подставки одно из перьев, отрезал кусок длиной в дюйм, старательно заточил его с обеих сторон и сунул в карман. Если во время разговора сжать такой в кулаке, да покрепче, все мысли быстренько повернут в нужную сторону...
Но чем ближе к вечеру, тем сильнее я нервничал. Ну хорошо, положим, я смогу соблюсти приличия. Уже не уверен... Но допустим... допустим. Но что она?
Еле дождавшись окончания присутствия, я откланялся, взял свою палку и поспешно вышел, левой рукой застегивая сюртук. До школы было минут двадцать пути, и времени для раздумий оставалось мало.
Я дал слово мисс Трихорн, что больше ее не побеспокою. Что она скажет, увидев меня снова? Каким жалким лепетом покажутся ей все мои оправдания. Подумает, что я просто использовал удобный предлог. Обычная мужская тактика - осаждать женщину, недостаточно твердо сказавшую "нет", до тех пор, пока она, ослабев от натиска, не произнесет заветное "да"...
Споткнувшись на ровном месте, я остановился. Сама такая возможность, даже упоминание о том, что она может так подумать, было нестерпимо. И в то же время меня одолевало какое-то злорадное любопытство - и страстное желание узнать, чем все закончится.
Но когда, раздираемый сомнениями, я приблизился к зданию школы, то обнаружил на месте только сторожа, навешивающего на дверь замок. Я опоздал.
- Скажите, любезный, - произнес я, опустив два пальца в карман, - давно ли ...эээ... давно ли все разошлись?
- С четверть часика, сэр, - ответил он, внимательно следя за моей рукой, - может, еще нагоните. А нет, так домик сразу за холмом, второй на улице... не ошибетесь, сэр.
От его понимающего тона меня передернуло, будто я и правда замышлял непристойное. Мрачно сунув ему шестипенсовик, я развернулся и последовал в указанном направлении.
Очень скоро я понял, что переоценил себя. Силы кончились уже на полпути - за последние годы я отвык от такой нагрузки, набрал лишний стоун веса, да и проклятая нога досаждала все сильнее. Кое-как обогнув холм по западному склону, я был вынужден остановиться, чтобы передохнуть. Потом огляделся по сторонам. Было еще довольно светло, дорога до первых домов просматривалась отчетливо. Она была пуста.
Стиснув зубы, я дождался, пока дыхание выровняется, а затем двинулся дальше, уже сильно припадая на правую ногу.
Когда я достиг своей цели, начинало темнеть. Поравнявшись со вторым на улице домом, я поднялся на крыльцо и постучал. Потом еще раз. Еще. И наконец обратил внимание, что в его окнах не горит свет. Может, не здесь?
Подойдя к соседнему дому, я постучал в дверь. Долгое время было тихо, так что я уже засомневался, слышали ли меня, но как раз когда я поднял руку, чтобы постучать вновь, дверь приоткрылась.
- В чем дело? - неприветливо спросила стоящая на пороге немолодая особа, из-под локтя которой высовывались две любопытные детские физиономии - мальчик и девочка.
- Прошу прощения, - выдавил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, - не в том ли доме проживает мисс Трихорн?
- А вы сами кто будете?
Я не успел ответить.
- Там, там, - защебетала белокурая малышка, с виду ровесница Рози, тыкая пальчиком в нужную сторону, - вам чего надо? Хотите, я передам?
- Это еще что такое, - возмутилась женщина, перенося свое недовольство на дочь, - а ну марш домой!
Дверь захлопнулась. Я остался один на крыльце, ошеломленный и растерянный.
Сторож подшутил надо мной? Вряд ли, да и зачем ему... Или она пошла не домой? Куда же, зачем? Или мы просто разминулись?
Спустившись с крыльца и бросив на дом прощальный взгляд, я заковылял обратно. Дорога до холма на этот раз заняла вдвое больше времени. Западный склон, еще немного освещаемый заходящим солнцем, был так же пуст. Может быть...
С восточной стороны уже наступали сумерки, и мне пришлось при каждом шаге ощупывать дорогу палкой, чтобы не споткнуться. Зацепившись одеждой за куст можжевельника, я выругался и обернулся назад. И тут увидел ее.
Мисс Трихорн сидела на траве чуть поодаль, склонив голову на плечо и глядя себе под ноги. Я все понял раньше, чем успел добежать до нее, тяжело налегая на палку. Задыхаясь, обливаясь потом, я остановился перед ней. Лицо у сидящей было задумчивым и сосредоточенным, а кожа уже приобрела голубоватый оттенок, которого никогда не бывает у живых.

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-10-17 22:06:51)

14

14

"Здравствуй, дорогая Ева. Спасибо тебе за прошлое письмо и за поддержку. Ты спрашиваешь, что у нас слышно. Ох, ну что тут скажешь.
Надеюсь, самое страшное позади. Роби уже выпустили, потому что доктор, дай бог ему здоровья, сказал, что смерть наступила не позднее четырех-половины пятого, а соседка покойной припомнила, что когда она говорила с этим "подозрительным молодым человеком, спрашивающим мисс Трихорн", было уже начало седьмого. Ну, дальше понятно. Через полчаса Роби постучался к ней снова, сообщил о случившемся и попросил послать кого-нибудь за полицией. Сам он тогда еле доковылял до ее дома, нога разболелась, и он до сих пор с трудом на нее ступает. Соседка послала сынишку к начальнику полиции, тот явился с констеблем, и Роби вместе с ними вернулся туда, где он оставил мисс Трихорн. Они изрядно поплутали в темноте, было уже совсем поздно, ничего не разглядеть, так что мистер Алджернон оставил констебля на ночь возле тела, а сам вернулся в участок вместе с Роби и запер его там. Я чуть с ума не сошла, дожидаясь его домой, пока наконец не явился от него мальчик с запиской. Мистер Алждернон позволил меня известить. Он совсем молод, родом из Йорка, недавно назначен к нам начальником полицейской службы. Про него говорят, что он умен, честолюбив и не берет взяток. Можешь себе представить, что за ночь я провела. Думала, Роби за свою честность поплатится , зачем полиции искать преступника, если подходящий человек сам дался в руки. Но, слава богу, тут я оказалась неправа.
Наутро чуть свет мистер Алджернон вернулся на место происшествия вместе с помощниками и доктором, велел ему осмотреть покойную, и только потом позволил забрать ее и увезти. И сам еще там все облазил, а вернувшись, велел выпустить Роби из-под замка. Правда, предупредил, что еще позовет, и велел никуда не отлучаться из города. Роби домой вернулся сам не свой. А назавтра состоялись похороны.
У бедняжки мисс Трихорн совсем не оказалось родни, и на кладбище были только инспектриса, соседка с детишками, мы с Роби и пара сердобольных старух, что увязались из любопытства. Роби всю службу простоял столбом, глядел в землю, ничего не замечал, а у самого глаза такие, будто пьян до остекленения. Домой вернулись - то же самое. Все видит, все слышит, на вопросы отвечает, но чувствую - нет его рядом со мной, хоть ты тресни. Ева, милая, не нравится мне это. Не то чтоб я о покойнице худо подумала... но дыма без огня не бывает. Рано или поздно я чего-то такого ждала. Слишком хорошо я его знаю, чтобы поверить, что он остепенился. Припомнила я тут все наши разговоры за последнее время, и когда покраснел пару раз без причины, и делал вид, что ему все равно. И его же рассказы, давние, каким он в юности был - с тех пор если что и изменилось, то не намного. Может, у него с ней и не было ничего... но я почему-то уверена, что случись, к примеру, что-нибудь со мной, он бы меньше убивался. Дура я, скажи, да?
А тут еще напасть -  Рози врать начала. Скажи мне кто раньше, в жизни бы не поверила. Как раз в тот вечер вернулась она домой на час позже обычного. Ужинать не стала, и сразу же к себе. Я подождала немного, иду следом. Лежит она на кровати, калачиком, и одеяло на себя натянула. Сажусь я к ней, не на стул рядом даже, а прямо на постель. Раньше никогда так не делала, за баловство считала... Верно Роби сказал, все когда-то бывает в первый раз. Не поверишь, у нас в ней после того случая вроде как что-то наладилось. Все-таки хоть поревели вместе, в обнимку, а то раньше она ко мне не больно тянулась... Да, всыпала я ей тогда, верно, но ведь за дело, и утешала,  как могла, и чуть ли не прощения просила... И вроде как она после этого оттаяла немного. Может, она думала, мне до нее дела нет, всех секут, а она одна, как сирота неприкаянная? А как получила, так и успокоилась... Поди пойми. Господи, Ева, не тому нас в детстве учили, вот и живем до седых волос дурачками малолетними...
И вот, после всего, сажусь я к ней, приласкала, хочу поговорить по душам... а ее как подменили. Опять молчит, да еще глаза прячет. Я уж боюсь  ошибиться, спрашиваю осторожно так - дочка, ну что случилось? Устала, говорит, спать хочу. Ну хорошо, а задержалась почему? А она в ответ, мол, шла уже домой, да по дороге вспомнила, что забыла в классной новый шерстяной платок, испугалась, что пропадет, ну и повернула обратно. А что же, говорю, ты не в нем? Она тихо так: да уже поздно было, все заперто, так и вернулась ни с чем...
Вижу, она уперлась, лучше не трогать. Подождем до завтра. Ночью все заснуть не могла, вертелась. И Роби рядом нету, и что с ним будет, непонятно, а тут еще это... И чего мне только в голову не лезло... Я уж решила, может, с ней что-то такое плохое случилось, что и говорить боится? Вспомнила ту свою подружку, нам по восемь лет было... Помнишь, я рассказывала, у нас тогда в городе появился мерзавец, приставал к маленьким девочкам - знал, что смолчат, постыдятся о таком рассказывать... Но вроде на это не похоже, она бы иначе держалась. А она... как бы сказать... будто натворила чего и боится, что раскроется.
А может, думаю, и нет ничего. Сама же, как маленькой была, тоже могла вот этак весь вечер дуться, а наутро опять веселенькая. Если от каждого ее каприза так с ума сходить, тоже долго не протянешь. Поссорилась со своей Мэгги, не поделили что-то, вот и переживает, ребенку много ли нужно... Так ни до чего и не додумалась, еле уснула, уже когда в окне брезжить начало...
Утром вернулся домой Роби. Я взяла себя в руки, вида не подаю, будто что не так. Накормила его, сама рядом за стол села и жду. Он поел, согрелся, отошел немного. Сам мне рассказал, что вчера случилось. А я ему - про Рози.
Смотрю, он даже вроде как очнулся. Все-таки любит ее, ничего не скажешь. Тут же встал и пошел к ней. С час его не было, я уже и печь затопила, и прибраться успела, и завтрак приготовить... Рози так в школу и пошла, молча, и по виду ничего не поймешь. Я еле дождалась, когда она уйдет, спрашиваю - ну что?
Роби отвечает:
- Да что. Я уж с ней и так, и этак, разговорить пытался, но ты же ее знаешь...
- Знаю, - говорю, - есть в кого.
Он даже шпильки не заметил. Или не услышал, такое с ним теперь запросто, все о своем думает.
- Думаю, - говорит, - напугал ее кто-то, вроде и охота сказать, а боится. Я уж давить не стал, захочет - сама расскажет.
Тут меня как стукнуло:
- А может, по дороге кого встретила? А если... слушай, а если она... покойницу увидала, еще до тебя?
Он даже в лице переменился, :
- Да ты что, нет... И потом, с чего бы ей скрывать? Вот ты... скажи, ты, если бы в шесть лет такое увидела, разве смолчала бы?
И за руки меня так схватил, стиснул, в глаза заглядывает, будто просит... будто я - господь бог, и скажи я что надо - так все сразу станет хорошо... Ева, милая, не поверишь, как мне жалко его стало, и за себя стыдно, что плохое про него думала...
- Нет, - говорю, - конечно, нет. Наоборот, побежала бы домой, рассказывать.
Он успокоился немного, но все-таки еще добавил, на всякий случай:
- Ладно. Сейчас из нее все равно ничего не вытянуть. А вечером, как вернется, еще раз потолкуем..."

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2013-04-17 14:25:22)

15

15

- Cадитесь, мистер Браунинг.
Хозяин кабинета кивает при моем появлении и указывает на кресло для посетителей. Он молод, ненамного старше меня, крепок и широк в плечах, лоб высокий, сальные черные волосы зачесаны назад, лицо некрасивое, умное и энергичное. Перед ним на столе растрепанная пачка бумаг, чернильница и песочница - все в полном беспорядке. Сбоку примостился небольшой поднос с давно остывшей чашкой чаю и нетронутым печеньем в вазочке. Дешевая сальная свеча оплывает в канделябре, рядом валяется обкусанный окурок сигары.
- Как ваша нога, мистер Браунинг? - спрашивает человек за столом.
- Спасибо, лучше, - вру я.
- Очень хорошо. Потому что, возможно, нам придется еще раз наведаться на место происшествия. Но об этом после.
Он откидывается в кресле, рассматривая меня внимательно, но не враждебно.
- А сейчас я попрошу вас еще раз изложить мне все события того вечера. Шаг за шагом. Я понимаю, как вам это тяжело... Но тем не менее.
- Ничего, сэр.
Он кивает, не спуская с меня глаз.
- Покойная была хорошей женщиной.
- Да...сэр.
- Полагаю, вы, как и я, хотите, чтобы справедливость восторжествовала.
- Да.
- Тогда давайте еще раз попробуем восстановить общую картину. Вы ушли со службы в пять?
- Да, сэр. В это время обычно заканчивается присутствие.
- А к школе подошли в половине шестого?
- Чуть позже, наверное... там по-хорошему минут пятнадцать пути, но...
- Не надо, мистер Браунинг. Я понимаю.
Я чувствую к нему благодарность за то, что он не упоминает вслух о моем увечье.
- Итак, вы застали на месте только сторожа. И он вам сказал, что мисс Трихорн уже ушла.
- Да, - киваю я, стараясь не вспоминать сальную улыбку, с которой сторож опустил в карман мои шесть пенсов.
- Вы решили, что успеете ее нагнать?
Не успел, отвечаю я про себя. Не успел.
- Да, сэр. Разговор был важный, понимаете... - незаметно для себя я начинаю оправдываться, я чувствую, что мой голос звучит почти просительно.
- Ваша дочь училась у нее?
- Да, сэр.
Он сам подсказвает мне пристойное объяснение той настойчивости, чтобы не сказать хуже, которую я проявил в тот вечер. Женатый мужчина не должен выслеживать после работы учительницу, которая уже сложила с себя служебные обязанности и превратилась в обычную незамужнюю молодую особу. И тем более он не должен искать с ней встречи наедине в пустынном месте в темное время суток. А если он все-таки это сделал, то либо имел на нее виды, либо...
- В котором часу вы постучались в дом к миссис Барри?
- Не помню...
Это была правда, и выпалил я ее автоматически и не думая. Но в прошлый раз, кажется, я назвал время с точностью до минуты. На всякий случай, чтобы звучало убедительней. А теперь забыл. Плохо дело, запоздало понимаю я. Я слишком размяк, доверился незнакомому человеку, от которого зависят моя жизнь и свобода...
Но мистер Алджернон, второй раз за вечер, случайно или нарочно, делает вид, что не заметил моей оговорки, или не придал ей значения.
- В начале седьмого, если я не ошибаюсь. Это время вы назвали на прошлом допросе. И миссис Барри показала то же самое.
- Так, сэр, - поспешно отвечаю я, пряча под стол вспотевшие ладони.
- Вы спросили, где проживает мисс Трихорн?
- Нет, я спросил, не в этом ли доме, и сам указал...
Мистер Алджернон задумчиво кивает. Разница между первым и вторым утверждением очевидна. Первый вопрос мог бы задать злоумышленник, рыскающий в поисках своей жертвы. Второй - простое уточнение уже известного адреса. Ничего подозрительного.
Господи, понимаю я вдруг, да я же боюсь, хотя знаю, что невиновен, и веду себя так, как если бы за мной и впрямь что-то было...
- Скажите, - произношу я, еле ворочая пересохшим языком, - как ее убили?
- Свернули шею, так утверждает врач. К сожалению, сделать это было совсем нетрудно, при ее-то сложении, особенно если знать, как.
Мистер Алджернон слегка меняется в лице, рот его кривится. Наверное, ему, как и мне, тягостно вспоминать зрелище, которое... нет, хватит, иначе я сорвусь.
- Как вы думаете, - спрашивает он внезапно, - у нее могли быть враги?
- Не знаю, - растерянно отвечаю я, обрадованный, что разговор зашел о другом, - вы кого-то подозре...
- Простите, это не подлежит обсуждению, - суровеет он, - отвечайте на вопрос, если вам есть что сказать.
Его неожиданно резкий тон заставляет меня вспомнить старые добрые флотские времена и отрезвляет не хуже вылитого на голову ведра холодной воды.
- Какие же враги... - начал я и осекся. Я подумал, что почти ничего не успел узнать о ее жизни - и теперь уже не узнаю.
- Вы что-то вспомнили? - спросил он, снова закуривая свой огрызок сигары.
- Нет, ничего, - поспешно произес я, - ничего.
Я снова соврал. Но имя, пришедшее мне на память, решительно не годилось для ответа. Я не хотел выставить себя дураком, заявив, что единственный известный мне человек, который мог бы желать зла мисс Трихорн, носит имя Джек Картрайт и насчитывает около десяти лет от роду.

----------------------
продолжение следует

16

16

Сегодня утром ужасно не хотелось в школу. Ничего такого не случилось. Просто не хотелось, чтобы мисс Трихорн опять на меня смотрела, как тогда, в классной, когда мы с ней сидели вдвоем и молчали.
Вообще-то мне в школе все равно нравится, даже после того случая. У меня получается хорошо считать в уме, отец говорит, что это в него, а я очень люблю, когда он так говорит. И еще мне нравится, что кругом много народа, можно затеряться, и никому до тебя нет дела. Так спокойнее. А если станет скучно, всегда можно перекинуться парой слов с Мэгги. Мы с ней всегда ходим вдвоем, остальные на нас косятся, но и только. Обижать меня никто не обижает. Кроме Джека.
Он как меня увидит, норовит или сказать что-нибудь, или толкнуть мимоходом. Раз в коридоре дал подножку, я упала и руку ссадила до крови. Он тогда стоял, улыбаясь, и ждал, что я на него наброшусь. А я встала, отряхнулась и пошла обратно в классную.
Потом пристал во дворе во время большой перемены. Мы с Мэгги стояли, как всегда, особняком. Он покрутился неподалеку, потом вдруг подошел и сказал:
- Правда, что у тебя отец был моряком?
Я не ответила. И Мэгги подтолкнула в бок, чтоб молчала. А он не унимается:
- А знаешь почему? Туда идут только самые пропащие. Я с портовыми знаюсь, они так прямо и говорят: "Море и виселица любого примут". А старик мой поговорку знает: "Лучше висеть, чем служить на флоте".
Мэгги не выдержала и ответила - громко так:
- Это не на прошлой ли неделе он тебе рассказывал, когда тебя домой школьный сторож привел? Все соседи слышали, как ты тогда орал, обещался, что больше не будешь...
Я ее дернула за рукав, но было уже поздно. Джек будто споткнулся на бегу, округлил глаза, но только на секунду. Оглядел всех, кто слушал. Потом ухмыльнулся как ни в чем не бывало и сказал Мэгги такое, что и повторить противно. Мы все чуть сквозь землю не провалились. А Мэгги вырвалась у меня, разревелась и убежала. Я ее потом еле отыскала в угольном чулане, как могла, успокоила. Говорю ей:
- Не обращай внимания. Он видно, и правда в порту вертелся, там и набрался такого. Не связывайся с ним. Вообще не смотри, будто его и нету.
- А если дразнить станут, мол, трусишь?
- А ты ответь - нет, брезгаю. Мигом отстанут.
Она даже плакать перестала. И больше уже не спрашивала.
Назавтра у меня пропала школьная сумка, потом я ее нашла во дворе, в грязи, а рядом валялись разорванные книги. Я ничего не сказала ни мисс Трихорн, ни маме. Я знала, что этого он от меня и ждет.
В общем, так у нас и шло. До сегодняшнего дня.
А сегодня он какой-то тихий был, на себя не похожий. Даже не задирался ни с кем. Мэгги мне тут же рассказала, почему. Живет неподалеку, вот и знает все первая. У него отец вчера опять набрался, гонялся за ним по двору с ремнем. Джеку у соседей пришлось прятаться, и теперь он домой идти боится.
Мэгги мне шепчет:
- Так ему и надо.
А я не знаю, что и ответить. Не хотелось ей говорить. Если честно, я, наверное, и правда ему такого желала. А вот случилось - и не рада. Страшно только, и еще противно. Даже думать об этом не хочется.
Задержались мы в тот день дольше обычного, когда домой разошлись, уже смеркаться начинало. А я уж на полдороге вспомнила, что забыла платок в классной. Стою и не знаю, возвращаться или нет. Вернулась все-таки, еще открыто было. Сторож меня в классную пустил, я обыскала все - нету. Пошла обратно, чуть не плачу от злости, и мать за платок заругает, и темно уже совсем, боязно...
Тут вижу - идет кто-то впереди, высоченный такой, и пошатывается, как пьяный. Потом смотрю - он и правда еле на ногах стоит. И запах такой гадкий, сроду такого не нюхала, не знала даже, что так бывает. И тут я поняла, кто это. Мистера Картрайта я видела только раз или два, но его ни с кем не спутаешь - шести футов ростом. Потом смотрю - как-то он странно идет, оглянулся пару раз, будто кого высматривает. Я чуть со страха не умерла. То ли бежать, то ли застыть, авось не заметит. И вдруг он как обернется - и прямо ко мне. Схватил за плечи, наклонился - и снова гадостью этой дохнул:
- Выслеживаешь?
Я от страха и пикнуть не смею, стою ни жива ни мертва. А он снова:
- Кто такая? Признавайся, а то шею сверну.
Я ему в ответ, как дура:
- Сэр, пустите, ради бога, меня мать заругает...
И тут рядом голос знакомый:
- Отец, это Рози Браунинг, со мной учится.
Смотрю - Джек подошел, тихонько так, я и не заметила, не до того было. Ну все, думаю, теперь точно конец. А Джек снова:
- Отец, она будет молчать. Рози, обещай. Я ее знаю, она если сказала - сделает.
Тот только отмахнулся, как от комара:
- С тобой после поговорим.
А Джек опять:
- Рози, обещаешь?
Я и говорю:
- Обещаю. Никому не слова.
Я даже не поняла сперва - о чем ни слова, почему? Чуть не спросила, вовремя опомнилась. Мистер Картрайт подумал еще, потом, видно, решил что-то. Наклонился ко мне, улыбается:
- Ладно, милая. Поверю, отчего не поверить. Отца с матерью любишь?
Я уж говорить не могу, горло сдавило, киваю только, как заведенная. И он в ответ кивнул:
- Тогда я спокоен. Будешь молчать.

----------------------
продолжение следует

17

17

Со мной творится неладное. Придя вечером домой, я сел на скамеечку в прихожей переобуться, да так и застыл с сапогом в руке. За ужином дважды подносил ко рту стакан, не замечая, что он пуст. Роуз хмурится, но молчит. Опыт замужества у нее немалый, и она мудро предпочитает не вмешиваться.
Потом был еще один разговор в детской. Попытки добиться от Рози объяснений. Я беседовал с ней, досадуя на ее упрямство. Против обычного, сегодня моего терпения хватило ненадолго. Это и неудивительно, когда пытаешься говорить об одном, а мысли заняты свосем другим.
Мы не сидели в обнимку, как обычно. Для себя я поставил стул в изножье ее кровати. Я пытался держать дистанцию в надежде, что это ее образумит и скорее заставит признаться.
- Рози, - сказал я под конец, - так не пойдет. Хватит упрямиться. Лучше не лги, я все равно пойму. Я могу читать твои мысли, ты знаешь это?
Нет, она не знала. Подняв голову, она испуганно уставилась на меня.
- Да, могу. Я умею узнавать, правду ты говоришь или нет.
Не выношу этого взгляда, обычно я готов на что угодно, чтобы она не глядела так. Не выдерживаю я и сейчас.
- Ну хватит, полно дуться, иди ко мне, милая...
Полушутя, стараясь затушевать неловкость, вызванную моей неожиданной строгостью, я потянулся к ней. Но Рози, внезапно вскочив с кровати и увернувшись от моих протянутых рук, выбегает из детской.
Ничего страшного, уверяю я себя на пути в кухню, пусть знает, что я могу и сердиться, невозможно же воспитывать одной лаской. И тут же морщусь, припомнив, что в последнее время это соображение приходит мне на ум слишком часто.
На кухню идти не хочется, там я буду не один. Хочется в спальню. Но Роуз просила после разговора с дочкой непременно вернуться и рассказать, как все прошло. Умом я понимаю, что Рози права, с девочкой могло случиться худое. Если есть хоть небольшая вероятность этого, мы не имеем права ей пренебрегать, на то мы и родители. Но все же сержусь на такую задержку, твердя себе, что ребенок есть ребенок, мало ли какие у нее могут быть причуды или пустяковые переживания. Может, получила низкий балл. Может, кто из одноклассников заметил дырку у нее на чулке, вечно она падает и рвет их. А теперь уверена, что об этом все будут помнить и через двадцать лет...
Над деревянной лоханью вьется густой пар. Роуз, стоя у стола, моет посуду. Молли, опустившись колени у кухонной плиты, выгребает золу. Я сажусь за стол и жду, раздражаясь все больше и больше.
В море приходилось иногда по полсуток дожидаться, пока позволят пообедать. Было в моей жизни время, когда я вместе с ребятами надрывался у шпиля, вытягивая якорь, в холод, на студеном ветру, лезущем в нос и рот и не дающем вдохнуть. Тогда мне и в голову бы не пришло жаловаться. Слишком размяк, снова повторяю я про себя, избаловался, черт, ну когда они наконец закончат...
- Спасибо, Молли, - произносит моя жена, видимо что-то почуяв, - можете идти, дальше я сама управлюсь.
Молли, присев, удаляется, не сказав ни слова и не подняв глаз ни на меня, ни на Роуз. Атмосфера, установившаяся в кухне, понятна ей так же ясно, как и полученное распоряжение. Истинное счастье иметь чуткую и немногословную прислугу. Мы, не сговариваясь, провожаем ее взглядами.
Оставшись с Роуз один на один, я вынужден перенести внимание на нее.
- Что ты хотела, Роз?
- Ты же обещал разузнать, что там у нее случилось.
- Не получилось, - винюсь я, - молчит.
- Ну что же это такое, я думала, тебе она скажет...
Я, смешавшись, опускаю глаза.
- Может, там и нет ничего, - бурчу я, машинально наматывая на палец бахрому скатерти в точности так, как это делает моя дочь.
- Роби.
- Ну что? - уже раздраженно спрашиваю я.
- Что с тобой такое? - наконец решается она на прямой вопрос.- Тебя будто нет здесь, как со стенкой разговариваю...
Я, опомнившись, поспешно выпускаю скатерть. Должно быть, вид у меня сейчас виноватый.
- Ну что случилось, горе ты мое? - спрашивает Роуз точь-в-точь таким голосом, каким она обращалась к двухлетней Рози, с ревом бегущей по комнате в ее объятия.
Что я могу ей сказать? Такое немыслимо произнести вслух, такого не потерпит самая любящая, самая покладистая жена. Просто сейчас мне не до нее. Сейчас я с удовольствием забыл бы и о ней, и о дочке, и обо всем этом проклятом домашнем мире с его вечными заботами. Для меня время будто остановилось, с той минуты, когда я увидел покойницу, сидящую в мокрой траве на склоне холма и глядящую на меня задумчивыми глазами. И то, что я видел ее в гробу, и что присутствовал на похоронах, ничего не меняет. Я знаю об этом, но не желаю знать. Должно быть, я схожу с ума.
Я хочу ее видеть. Я хочу ее видеть. Теперь я не растерялся бы, как раньше, теперь нашел бы нужные слова и смог придать голосу убедительность. Пусть нам не суждено было быть вместе... Но как смириться с тем, что я никогда не смогу хотя бы дотронуться до нее. Обнять, поцеловать, ничего не требуя - так, как я целовал бы Рози. Прижаться щекой к щеке, сказать наконец то, что должен был сказать тогда, в классной, да не хватило смелости. А теперь поздно.
Но есть и еще кое-что, второе по счету, но не менее важное. Я должен узнать, что тогда случилось. Найти того, кто это сделал, и вернуть ему долг. Наверное, тогда я смогу... Нет, не смириться с тем, что произошло - но перевести дух, оглядеться по сторонам и заставить себя жить дальше. Ей уже все равно, но мне - нет.
Кто же, кто? О ком я подумал давеча, когда мистер Алджернон спросил, были ли у нее враги?
Джек Картрайт. Вздор. Может ли ребенок, пусть даже крупный и сильный... И потом , одно дело - пролить чернила на платье, подставить подножку, но своими руками сдавить женскую шею и услышать, как хрустнут позвонки...
И зачем? Не она его главный обидчик. Чтобы избавиться? Но теперь ее место займет другая - наверняка более решительная и менее щепетильная особа, которая времени на уговоры тратить не станет... Зачем ребенку...
И тут, к немалому удивлению Роуз, я внезапно встаю из-за стола, одергиваю сюртук и направляюсь в прихожую.
- Я скоро, милая, - говорю я как можно беспечнее, подхватывая плащ и на ходу надевая шляпу, - пойду пройдусь.
И, не дав ей возразить, беру стоящую в углу палку и ретируюсь, поспешно захлопнув за собой дверь. Надеюсь, когда-нибудь потом Роуз простит меня.
Оказавшись за порогом, я глубоко, с наслаждением вдыхаю вечерний воздух, застегиваюсь на все пуговицы и пускаюсь в путь, тяжело налегая на палку. Я знаю, куда идти.
Джек Картрайт - десятилетний ребенок. Но у него есть отец. Скандалист, горький пьяница, человек с дурной репутацией, проживающий совсем неподалеку от того места, где все случилось.

----------------------
продолжение следует

18

18

Мистер Картрайт ничуть не удивился, увидев меня на пороге. А если и удивился, ничем не показал этого.
Мне не пришлось стучаться - дверь была открыта настежь. Не пришлось даже толкать калитку, чтобы пройти во двор - вокруг дома не было ограды. Впору было усомниться, обитает ли тут кто-нибудь вообще. Но из каминной трубы поднимался жидкий дымок, на дрожащей от ветра веревке полоскалось серое белье, а на крыльце сушились две пары детских башмаков. Дом все-таки жил - своей убогой, неопрятной, нищей цыганской жизнью. Я слышал, что мистер Картрайт овдовел около пяти лет назад, но не представлял себе, до какого жалкого состояния это может довести человека.
Впрочем, слово "жалкий" тут казалось неуместным. Хозяин дома держался так, что никому и в голову бы не пришло унизить его сочувствием. Он восседал у камина в дряхлом деревянном кресле и разглядывал меня довольно бесцеремонно. Его одежда была изношенна, но чиста, волосы тщательно расчесаны и забраны в пучок на затылке. На миг я ощутил неловкость за собственный благополучный вид. Мне и без того было не по себе, всю дорогу я спрашивал себя, что скажу, заявившись в чужой дом без приглашения. Вдобавок при виде столь уверенного в себе человека мой пыл несколько поугас.
- Входите же, - произнес он, делая жест левой рукой. В правой у него была бутылка. Я уловил резкий запах дешевого джина.
Ничего не оставалось, как принять приглашение и опуститься на сомнительной надежности некрашенный стул, стоящий рядом.
- Эдвард Картрайт, - произнес он как ни в чем не бывало, и на меня снова пахнуло джином, - разрешите узнать ваше имя, сэр?
- Роберт Браунинг, - решился я, - наши дети учатся вместе...
- Так вы насчет Джека? Дочку вашу обижает?
Обрадованный подсказкой, я кивнул:
- Ну, в общем...
Мистер Картрайт чуть приподнялся в кресле и крикнул, обращаясь к распахнутой двери:
- Джек! А ну живо сюда!
Меньше всего мне хотелось втягивать в эти дела ребенка, но отступать было поздно. Пришлось дожидаться Картрайта-младшего, который явился лишь после третьего оклика, и то весьма неохотно. Войдя, он остановился в дверях, благоразумно не спеша войти. Коричневая суконная куртка на вырост, серые штаны, заправленные в сапоги. Коротко и небрежно остриженная голова. Нечистая кожа лица, россыпь шрамиков на лбу и щеке - видно, давали о себе знать первые признаки взросления. Не слишком высокий, крепко сколоченный, с совершенно не детским взглядом, он и правда выглядел старше своих лет.
Увидев меня рядом с отцом, он испугался - правда, тут же овладел собой, но, похоже, у него и правда были основания бояться. Это открытие мне очень не понравилось.
- Джек, - негромко произнес отец, и сын тут же набычился в ответ:
- А чего?
- Подойди.
Тот сделал два коротких шага, по-прежнему держась настороже.
- Ты ничего не хочешь сказать?
- А чего сразу... - снова затянул мальчишка, но отец остановил его взглядом.
- Ну бывало ... - признал он неохотно, - ножку ей подставил, подумаешь... недотрога.
- Так. Это уже в который раз?
Они в упор посмотрели друг на друга, и мне снова показалось, что от меня что-то скрывают.
- Опять ты, значит, за свое... - задумчиво подытожил мистер Картрайт. Он не глядя пошарил рукой и поднял валявшуюся у него в ногах потертую трость с металлическим набалдашником, - ну чего встал? Поди сюда, пока по-хорошему зовут.
Джек не двинулся с места. Отец чуть подался вперед, но мальчишка тут же порскнул в сторону, как вспугнутый воробей, и моментально исчез за дверью. Мистер Картрайт неожиданно рассмеялся и швырнул трость ему вслед:
- Паршивец. Знает ведь, что хуже будет, а все равно...
- Право, не стоит, - выдавил я, чувствуя себя злодеем и доносчиком.
- Стоит, стоит, - успокоил он меня, - ладно, не берите в голову. Хотите?
Не дожидаясь ответа, он пододвинул мне нечистый стакан и щедро плеснул из бутылки. Нет уж, спасибо. Не такое пойло и не в такой компании...
- Не хотите? Не приходилось раньше пить казенный ром из общей кружки?
Я посмотрел на него с подозрением.
- Городок у нас маленький, - ответил он на незаданный вопрос, - и потом, вы у картографа учились, верно? Мой приятель. Случалось прежде обращаться...
- Вы тоже моряк? Служили на флоте?
- Можно и так сказать... - туманно ответил он. И, перебив сам себя, добавил: - Ну и как вы сейчас? Морская лихорадка? Не отнекивайтесь, видно же. Кто один раз этого попробовал, потом забыть не может, чистый опиум... Не думали о том, чтобы вернуться?
Я зло засмеялся, сам от себя не ожидал такого - громко, напоказ:
- Вернуться? Я хромой, может, вы не заметили?
- Есть и такие должности, где увечье не помеха.
- Например, капитан?
- Зачем так высоко брать, - ответил он спокойно, как бы не замечая насмешки, - можно писарем. Правда, жалованье не ахти какое... Или судовым врачом.
- Я не умею.
- Думаете, так трудно? У вас доктор был настоящий?
Я кивнул, не желая выдать голосом волнение.
- Значит, повезло. Обычно судовых хирургов готовят по два-три месяца. Главное - уметь резать, пилить и шить, а там на все божья воля. Хорошо, если на борту бывший коновал или аптекарский ученик, у других и того нет. Где служили?
- На "Геркулесе"...
- Повезло, - повторил он, - можете навести справки, врачи на флоте всегда требуются. Главное - не тянуть, чем раньше, тем лучше...
- С чего такая забота? - не выдержал я.
- Видно же, худо вам, места себе не находите.
- Вы это о чем?
- Так, вообще, - махнул он рукой, причем мне показалось, что он далеко не так пьян, как изображает, - маетесь, вечерами бродите один по пустоши... расспрашиваете кого ни попадя... ко мне вот заявились...
Он подался вперед, приблизив свое лицо к моему. Я поневоле отодвинулся.
- Послушайте моего совета, бросьте вы это дело. Зачем оно вам? У вас же все в порядке, жить бы да радоваться. И жена, в отличие от моей, жива-здорова, и дочка не то что мой охламон - умная девочка, послушная... Не стоит. Верно вам говорю, сэр.

----------------------
продолжение следует

19

19

"Здравствуй, дорогая Ева. Если бы ты знала, как мне всё осточертело. Всё разом. И сгоревший по недосмотру окорок - оставила на огне, ушла в лавку, а вернувшись, обнаружила мерзкий чадящий остов, от которого провоняла дымом вся кухня... Сама виновата, дура, забыла начисто, привыкла во всем полагаться на Молли, а она взяла день свободный... И вообще все на свете надоело. Черт бы побрал такую жизнь.
Ева, ну ты скажи, я  часто жалуюсь, или многого хочу, или просто дурь накатила? Не знаю. Но мне теперь все плохо и все не так. Роби стал злой, нервный, окликать приходится по два-три раза. А дозовешься - еще и орет, что помешала. Все думает о своей ненаглядной. Кажется, век бы не вспоминала, а теперь просто имени ее слышать спокойно не могу. Даром что мертвая, а мне живой встала поперек дороги.
Знаешь, я шесть лет все терпела, только бы его не обидеть, только бы мир был в доме. Не хотела, чтоб у меня с ним началось то же, что с покойным Джоном было. Как могла его оправдывала - мужчина, что поделаешь, да и без моря тоскует, тяжело ему... Держала себя в руках, обиды прощала, гордость свою спрятала в карман... И вот оно как вышло.
Так какого черта было стараться, может, он терпения моего и не замечал? Может, думал, что это само собой разумеется? И кому мне теперь предъявить счет?
Ну, бывают, бывают просветы. Вроде бы вчера он переменился - ненамного. Ни с того ни с сего встал и ушел куда-то на целый вечер. Вернулся - лицо спокойное, у него, когда злится, рот поджат, сразу видно, а тут отпустило. Будто узнал что-то хорошее, или обнадежили его, или просто вспомнил, что ему всего двадцать пять, и полжизни впереди, что есть у него дом, где его любят и ждут, что мы с Рози в нем души не чаем...  А может, все-таки совесть проснулась?
Господи, я всегда так радовалась, когда он приходил домой веселым, поболтаем о пустяках, посмеемся вместе, хоть вспомнить, что я ему жена... А теперь по-другому. Ему если и бывает хорошо, то я в стороне. Не подпускает. Я и не трогаю, давно поняла, жаловаться - только хуже, мужчины этого пуще огня боятся... Вот и все, на что мой брачный опыт сгодился.
И еще одно, даже не знаю, как сказать. Рози говорить перестала. Вообще. С тех пор, как он с ней потолковал, хотел узнать, что случилось. И, видно, нашла у них коса на камень. Теперь она просто молчит и в сторону смотрит, а потянешься к ней - убегает. Такие дела.
Показали бы мне меня саму лет так шесть назад - волей-неволей бы призадумалась. И вот что я хочу тебе сказать. Деваться мне некуда, назад хода нет, и от меня зависят два родных человека. Но жить для других, а не для себя я больше не хочу. Вот только не знала, что я такая не одна на свете.
Знаешь, та женщина, о которой ты пишешь, как ее - Олимпия... Олимпия де Гуж. Ну что тебе сказать. Конечно, французы они французы и есть, тем более что это было в революцию, когда люди вообразили, что им все можно...Так вот, она, может быть, хватает через край, кое-что из сказанного ею, ей-богу, я теперь могу понять. Особенно вот это:

Мужчина, способен ли ты быть справедливым?
Этот вопрос задает женщина, и ты не отнимешь у нее этого последнего права. Скажи мне, что дает тебе власть угнетать мой пол? Твоя сила? Твои таланты? Взгляни на Создателя в его мудрости, окинь взором все его величие; ищи, проверяй, и разгляди, если сумеешь, два пола в управлении Природой. Везде найдешь ты их едиными, всюду они сосуществуют в гармонической близости в этом бессмертном творении.

Все это верно. Если не считать одной очень важной вещи. Ева, ты женщина умная. Согласись, что, если начистоту, равенство волнует только тех женщин, которые немолоды, нехороши собой и - главное - не имеют рядом мужчины, который бы о них заботился, любил и ублажал в постели. Дай мне всё это - и я забуду о неравенстве перед законом и обо всем таком прочем.
Правда, это только до тех пор, пока я не лишусь молодости, красоты и вместе с ними мужской заботы. А что дальше? А если дети пойдут? Вот тогда равенство точно бы не помешало. Так что эти "новые" француженки и американки, о которых ты пишешь, в конце концов все-таки выходят правы.
И еще мне нравится, что она не пытается отмалчиваться там, где очень бы хотелось. Храбрая баба, такое сказать вслух и без принуждения:

Брак – это могила доверия и любви. Замужняя женщина может безнаказанно подкидывать бастардов своему мужу, и также давать им богатство, которое им не принадлежит... Женщины причинили вреда больше, нежели блага. Их жребием были принуждение и лицемерие. Яд и меч одинаково повиновались им; они властвовали в преступлении, как и в благодеянии. Французское государство в особенности веками зависело от альковного правления женщин; у кабинета не было тайн от их любопытства; посланники, военачальники, министры – все было подчинено алчности и честолюбию этого пола.

Ну, это не про нас... но, в общем, да, верно. Только мне раньше как-то и в голову не приходило о таком задумываться. И опять же, признать, что ты за что-то в ответе, и отказаться пользоваться чем-то, если совесть говорит, что это дурно... Не знаю, наверное, для этого надо быть сумасшедшей. Скажи, а эти женщины, они думают, что если бы мы встали с мужчинами вровень, то и правда стало бы лучше? Чего они хотят, собственно, и как этого думают добиться? Неужели в жизни еще может быть что-то другое, кроме того воза, который мы все, что мужчины, что женщины, тянем, подобно волам, день за днем, и даже не смотрим уже на привычного спутника, идущего с нами в одной упряжке?"

--------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-11-19 23:35:04)

20

20

Я теперь плохая. Хуже Джека и даже мистера Картрайта. И это уже навсегда. Со мной можно делать что угодно, потому что я теперь хуже всех.
Когда я обещала молчать, я еще не знала, о чем говорю. А назавтра оказалось, что мисс Трихорн убили той ночью. Рядом с тем самым местом и в то же время, когда я попалась мистеру Картрайту и дала ему слово.
Я знаю, кто это сделал, но сказать не могу. Если я нарушу свое слово, мистер Картрайт будет иметь право нарушить свое. Он убьет матушку и отца, как убил мисс Трихорн. И я буду виновата в этом.
Я думала, что достаточно просто никому ничего не рассказывать, продолжать жить и делать вид, что ничего не случилось. Это было очень трудно, но я бы смогла. Но оказалось, что этого мало.
Отец может читать мои мысли. Я и раньше догадывалась. Ведь, когда мы с ним разговариваем, касаемся друг друга или просто смотрим в глаза, я всегда чувствую его, а он меня. Значит, нельзя разговаривать и нельзя смотреть в глаза. И нельзя прикасаться - на всякий случай, вдруг и это тоже действует.
Но если отец может, то, наверное, может и матушка. Сколько раз я думала, что она обо мне чего-то не знает, а потом... Взрослые многого о себе не рассказывают. Они знают такие вещи, которых детям знать не полагается. От них никогда не знаешь, чего ждать. Значит, с матушкой говорить нельзя тоже. Лучше вообще ни с кем. Онеметь, раз навсегда. Так надежнее.
Отец в тот вечер пришел ко мне в детскую. Сел не в ногах кровати, а рядом на стуле. Он все пытался у меня выпытать, что тогда случилось. Сердился, что я молчу. Я вижу, он меня любит. И матушка тоже, хоть и по-другому. Они просто еще не знают, какая я стала. Если узнают, то отвернутся от меня навсегда, им не нужна будет такая дочь.
Они так хотят, чтобы я все рассказала. Они не понимают, о чем просят. Если я скажу хоть слово, я убью их обоих.
Я долго думала, можно ли теперь ходить в церковь - после того, что случилось. Я боялась, что когда переступлю порог, меня поразит молния. Но отказаться идти тоже было нельзя - сразу бы начали задавать вопросы. В воскресенье мы все втроем пошли на проповедь. Я была в новом нарядном платье, матушка его только вчера закончила. Я давно уже ее просила сшить, а теперь совсем не обрадовалась. Она удивилась и спросила, неужели мне не нравится. Я очень хотела улыбнуться в ответ, ведь она так старалась. Но я не смогла.
Я вошла со всеми в церковь, села на скамью, просидела всю службу, и ничего не случилось. Как будто бог просто не заметил того, что я натворила. Или ему было все равно? Могла бы, спросила у отца. Но теперь нельзя.
Труднее всего оказалось со школой. В понедельник я пошла туда, как обычно, встретила Мэгги, она поздоровалась. Я попыталась ответить - и почувствовала, что не могу. Когда я открывала рот и пыталась что-то сказать, язык не слушался, а горло сжималось, и у меня получилось только какое-то шипение. Мэгги сначала засмеялась, думала, это я нарочно. Потом обиделась. И только когда дошли до школы, поверила, что я не шучу.
Два урока прошли спокойно. Я и так ни в классной, ни во дворе ни с кем не болтаю - разве что с Мэгги. Она всюду ходила за мной хвостом, даже за руку держала, но не знала, как помочь. На большой перемене к нам снова подошел Джек. Постоял, помялся, видно, хотел сказать что-то, но не хватало духа. Я посмотрела на него совсем спокойно. Раньше я его так боялась. А теперь даже удивилась, до чего мне все равно. Он, наверное, понял это. И отошел, так ничего и не сказав.
На третьем уроке меня вызвали. Пока не нашли новую учительницу, занятия ведет инспектриса, мисс Мейсон. Она совсем старая, седая, в синем шерстяном платье, и держится всегда строго. У нее на уроках всегда тишина, надо сидеть смирно, помалкивать и слушать. Всем это очень не понравилось, а мне было в самый раз - теперь я ничем не отличалась от других.
Сперва она долго рассказывала про сложение и вычитание. А потом вдруг говорит:
- Рози Браунинг, встань и повтори, что я сейчас сказала.
Я встала, открыла рот - и поняла, что не могу произнести ни звука. Попыталась еще раз - вместо слов раздался хрип. Класс засмеялся. Только Мэгги смотрела на меня, вся бледная, она уже знала, в чем дело.
Мисс Мейсон нахмурилась, и в классной стало тихо. Потом подошла и остановилась рядом.
- Рози, в чем дело?
Я не могла ответить и только помотала головой. Мисс Мейсон, видно, почувствовала неладное. Положила руку мне на голову и спросила:
- Рози, ты что, нездорова?
Тут я не выдержала и расплакалась. Мэгги еще сильнее побледнела, но встала и сказала:
- Мисс Мейсон, она сегодня весь день так.
Джек тоже встал и сказал:
- Наверное, застудилась, вот и говорить не может.
Остальные тоже зашевелились, начали кричать, что я сегодня и правда ни с кем не разговаривала. Мисс Мейсон сказала "а ну-ка, тишина!", и все сразу замолчали. В классе стало совсем тихо. Все сидели и смотрели на меня.
А я стояла и плакала.

------------------------
продолжение следует

21

21

- Да что с вами сегодня, мистер Браунинг?
"Специальный констебль", широкоплечий молодой мужчина с дешевой сигарой в зубах, встает из-за стола и склоняется ко мне, демонстрируя коричневые от табака зубы. Мистер Алджернон окликает меня уже явно не в первый раз, и в его голосе звучит неприкрытое раздражение.
Мотнув головой, я возвращаюсь к действительности.
- Простите.
- В чем дело?
- Ни в чем.
- Поправьте меня, если я ошибаюсь. Это касается вашей дочери?
- Откуда вы...
- Начальник полиции, мистер Браунинг, обязан знать, что происходит во вверенном ему городе. Иначе грош ему цена.
- Вы говорили с мисс Мейсон?
- Нет, зачем привлекать к себе внимание. Один из ее учеников - сын моих соседей, ребенку всегда льстит, когда взрослый человек согласится поболтать с ним. И не глядите на меня таким испепеляющим взором. У каждого ремесла есть свои темные стороны. Кем вы служили на флоте?
- Боцманатом... - выдавливаю я, уже понимая, к чему он клонит.
- Значит, вам не нужно объяснять, что иногда для благих целей приходится применять неприятные меры. Поверьте, я ни в малой мере не желал задеть ваши чувства. Я понимаю, прежде всего вы отец и только потом свидетель в деле об убийстве ни в чем не повинной женщины. Но мы с вами ни на шаг не приблизимся к достижению нашей цели, пока голова у вас занята другим.
- Простите, - повторяю я угрюмо.
- Скажите, что сейчас с вашей девочкой? Ей лучше?
- Боюсь, что нет, сэр. Вчера... мисс Мейсон была так любезна, что сама проводила ее до дома и все нам рассказала. Мы с женой сразу же послали за доктором.
- И что он сказал? - спрашивает мистер Алджернон, вновь подавшись вперед.
- Можно сказать, что ничего, сэр. Пытался говорить с ней и в нашем присутствии, и наедине, но... Единственное, что он мог сказать... вроде бы ее что-то сильно напугало, так сильно, что лишило речи. Что-то такое, с чем она не может смириться...
- Когда это началось?
- Вчера, в школе, до этого она еще разговаривала, хоть и неохотно... и в руки не давалась...или нет, погодите. Раньше, дня за два до того, она вернулась домой сама не своя, позже обычного, и, по словам жены, сразу ушла к себе, легла в кровать и из нее слова было не вытянуть... Говорила, что устала, что хочет спать... а ее сроду в постель не загонишь...
- Успокойтесь, мистер Браунинг. Ну что вы...
- Простите... я уже и так с ней, и этак... раньше она мне доверяла, а теперь... даже в глаза не смотрит...
- Обычно она вам все рассказывала?
- Конечно. Если бы ее напугали, я бы первый об этом узнал. А тут...
- Когда, вы сказали, это случилось?
- Тому два дня, точно. Аккурат в тот же вечер...
Мы с мистером Алджерноном молча смотрим друг на друга.
- Вы думаете... господи... Рози...
- Успокойтесь, мистер Браунинг. Если до сих пор с ней ничего не произошло, значит, самое страшное позади. Наткнись она на злоумышленника и захоти он избавиться от нее, это - простите - уже бы случилось.
- Кто... кто эта сволочь...
- Успокойтесь, сказано вам. Может быть, мы заблуждаемся. Мало ли чего могла испугаться шестилетняя девочка? Темноты, шороха в кустах, уличных мальчишек...
- Тогда почему она молчит?!
- Мистер Браунинг. Послушайте. Я не имею права требовать от вас этого, тем более в таких обстоятельствах. Но, может быть, вы позволите мне нанести вам визит и попытаться поговорить с ней. Разумеется, в вашем присутствии. Дети обычно мне доверяют. Может быть, этот разговор мог бы оказаться полезен не только для следствия...
- Нет.
- Дослушайте меня, пожалуйста. Если мне удастся... если девочка преодолеет свой страх, возвожно, вместе с ним отступит и немота...
- Нет. Нет. Я не позволю втягивать в это дело Рози. Хватит с нее.
Мистер Алджернон устало вздыхает и запускает пальцы в свою сальную шевелюру.
- Ну хорошо. Не будем больше об этом. У меня есть еще кое-какие соображения, которые я хотел бы обсудить с вами. Возвращаясь к нашему предыдущему разговору...
- Вы хотите знать, о ком я тогда пытался вам сказать, но струсил?
- Именно, Браунинг. Вы плохо умеете лгать, и - прошу прощения - иногда ваши чувства открыто написаны у вас на лице.
А еще вы не умеете держать удар и обидчивы как младенец, добавляю я мысленно в свой адрес.
- Ладно. Я и правда не хотел говорить. Есть тут у нас один человек... Пьяница, буян, картежник, много чего про него говорят. Вдовец, бирюк, сын растет безнадзорным...
- Мистер Эдвард Картрайт.
- Вы и правда даром времени не теряете.
- Доводилось встречаться раньше. И мой предшественник весьма тепло о нем отзывался. С законом давно не в ладах, вроде и контрабандой баловался, и сбытом краденого... зацепиться пока не за что.
- Его никогда еще не ловили за руку?
- Все когда-нибудь бывает в первый раз, мистер Браунинг.
- Вы думаете... вы думаете...
- Пока ничего не могу утверждать. У меня нет фактов, нет свидетельских показаний, есть только подозрения.
- Вы пробовали установить за ним слежку?
- Он не так глуп, мистер Браунинг. Он родом не из бедной семьи, получил порядочное образование и достаточно разбирается в юриспруденции, чтобы не дать себя в обиду. Он может открыто насмехаться надо мной при встречах, и мне нечего будет сказать в ответ.
- Черт.
- Вполне с вами согласен, но таковы правила. Пока остается только сохранять хорошую мину при плохой игре.
- Знаете что...
- Да?
- Знаете... - решаюсь я, - если и правда поможет...
- Вы позволите мне поговорить с вашей дочерью?
- Не вы. Не надо. Но я обещаю сделать все, что в моих силах.

----------------------
продолжение следует

22

22

"Здравствуй, дорогая Ева. Пишу тебе поздно ночью, Роби и Рози уже спят.
Вчера вечером, после ухода мисс Мейсон, после визита доктора, когда стало ясно, что он ничем не может помочь, а Рози сидела в углу, как наказанная, и смотрела перед собой, вот тут я струхнула по-настоящему. Роби тоже был как в воду опущенный, хоть и старался не подавать вида. Ну, отвела я ее в детскую, уложила, поцеловала на ночь... Возвращаюсь, Роби сидит, дымит своей трубкой, и ни слова. Нам бы обговорить все, прикинуть вместе, что теперь делать, или хоть пожаловаться друг другу, душу отвести. Куда там. У него вид был такой, я и подступиться не решилась. Смотрит и молчит. И на лице написано: - вот, мол, жену взял, кормлю-одеваю, деньги в дом приношу, свои обязанности исполняю честно, а она... О чем думает - непонятно, дочку родила, а уследить не может, в шесть лет уже та вечерами шатается незнамо где. И это сейчас, когда в предместье смертоубийство случилось и виновный не пойман... И так мне от всего этого тошно стало, Ева, что встала и ни слова не говоря ушла в запасную спальню.
Раньше, в начале, я на него рассчитывала, поддержки ждала - не по деньгам, ты понимаешь, а вот когда так прижмет. Думала, поймет, пожалеет, как прежде бывало. Ждала долго, и наконец поняла, что рассчитывать придется только на себя. Так и решила : хочешь помощи - помоги себе сама. Иначе вся жизнь так и пройдет, в тишине да в ожидании, когда же он тебе теплое слово скажет. Вот и теперь - посплю, думаю, ночку отдельно, так оно лучше будет. Пришла, значит, в спальню, расстелила Джона покойного постель, засветила свечу на письменном столе ... И тут вспомнила твое письмо, про женщин этих, новых, и про Олимпию де Гуж, которая такие немыслимые вещи говорила и не боялась выпустить в свет. И про ту газету, что выходит в Америке, где женщины не в пример смелее наших, и пишут туда такие же простые смертные, как я. Тем более что вот он, стол, перо и чернильница, и десть бумаги в ящике, все как при покойнике было... В общем, вот что у меня получилось:

"Леди и джентльмены, позвольте простой женщине, жене и матери, изложить на бумаге мысли, которые накопились у нее за прожитые годы. Мне тридцать лет, еще рано считать себя старухой, но уже можно подвести некоторые итоги. Мне кажется, в этом мире, устроенном не хорошо и не плохо, а как получилось, женщина играет незавидную роль. Она не хозяйка себе и страдает от произвола, установленного мужчинами. В этом я согласна с тем, что пишут в вашей уважаемой газете люди умные и образованные. Но я думаю, что положение самого мужчины ненамного лучше. Во-первых, смотря кем он является по рождению, состоянию и образованию. Жизнь поденщика, обремененного семьей, в сто раз тяжелее жизни женщины, волею судьбы имеющей свободу, деньги и положение в обществе. Доля старика не сравнится с долей молодой хорошенькой девушки, имеющей к тому же голову на плечах. Кроме того, что род человеческий делится на мужчин и женщин, не следует забывать, что есть также на свете горожане и селяне, бедные и богатые, католики и протестанты. Все они не питают друг к другу особенно добрых чувств, потому что судьба с рождения разделила их и противопоставила друг другу. Можно и нужно пытаться как-то сгладить эти противоречия, но прежде всего, как мне кажется, мы должны помнить, что все мы люди, все обладаем чувствами и с этим следует считаться в первую очередь.
Такие мысли приходят ко мне после семейных ссор, через некоторое время, когда раздражение уже схлынуло и остаешься с холодной головой. И вот что я хочу сказать. Семейная тирания - вещь страшная, опрадывать ее ни в коей мере нельзя, но понять, отчего она происходит, необходимо. Ввзгяните на эту картину: вот мужчина унижает свою жену криком и бранью (я не беру в расчет крайности, когда дело доходит до побоев). Он оскорбляет ее несправедливыми обвинениями, иногда сам понимая их нелепость, но остановиться не может и никогда потом не признается, что был неправ. Почему он это делает? Я попыталась взглянуть на дело его глазами.
С детства ему внушали, что таков наш мир, таковы в нем люди, и иными средствами с ними справиться нельзя. Ему говорили, что он в ответе за все несчастья, что происходят в семье, даже если предвидеть их и тем более предотвратить было выше сил человеческих. Он в ответе за поведение жены (словно она бездушная кукла и не способна уследить за собой сама), он должен вырастить ребенка таким, как требует общество (как будто ребенок - чистая доска, на которой можно написать все, что угодно). Сам понимая невыполнимость таких задач, он не знает, что делать в случае провала, злится на своих учителей и на себя, считает себя неудачником, заглушая это чувство криками и скандалами или топя его в вине. Он смертельно боится женщины, будто ядовитой змеи, которая пригрелась у него под боком, но в любой момент может ужалить, он боится своего ребенка, который может противостоять ему, когда подрастет, и отплатить черной неблагодарностью за все муки и труды отцовства. Мужчина со всех сторон окружен врагами и вынужден все время делать вид, что он бодр, весел и всецело владеет ситуацией. Впору было бы пожалеть этого несчастного, если бы только он не был тем самым монстром, что так страшно кричал и унижал меня каких-нибудь полчаса назад
..."

Ну, и так далее. Там, на отдельном листке, все записано. Написала, перечитала и легла спать с легким сердцем.
Назавтра Роби как всегда пошел на службу, Рози я отпускать в школу не хотела, но она на своем настояла - молча, само собой. И весь день я места себе не находила. И из-за нее, и из-за размолвки нашей вчерашней с Роби... Заметил он вообще, что со мной что-то неладно? Вряд ли. Ну а то, что я на ночь ушла в другую спальню, это-то хоть заметил, или я зря старалась? Ева, милая, это уже почти не смешно. И с чего я вчера своим письмом гордилась? Написать складно да красиво - много ума не надо, а вот как саму прижмет как следует - куда только девается все твое человеколюбие и терпение к ближним...
В общем, благоверный мой вернулся позже обычного. Я уж рада-радешенька, что вообще его вижу, какой ни есть тиран и угнетатель - но явился, целый и невредимый... Сел он за стол, налил стакан, выпил, а потом выложил все как есть. И про вызов к констеблю, и что мистер Алджернон надумал допрашивать Рози. У меня аж дух занялся.
- Слушай, - говорю, - его-то какое дело? Мы ей родители или кто?
- Давай, - отвечает, - раз мы родители, попытаемся сами разобраться. Позови-ка ее.
Забыл, видно, чем вчерашний разговор кончился. Он же, как все мужчины, втайне уверен, что если что-то не получилось, значит, надо попробовать еще раз, только посильнее.
Сходила я за Рози. Та сразу поняла, о чем речь пойдет, села опять в уголке. Роби взял кухонный стул, поставил его напротив, сел и говорит:
- Рози. Доктор говорит, похоже, напугал тебя кто-то. Скажи - тебе угрожали? Обидели тебя? Кто эта скотина? Я его своими руками задушу, я все сделаю, милая, ты же одна у нас, кто тебя защитит, если не мы?
Я уж не выдержала, подошла к ней и говорю:
- Дочка, мы на твоей стороне, понимаешь ты это? Даже если ты что-то натворила. Даже если убила кого-нибудь, не дай бог. Нам можешь сказать, мы простим. И плевать, что люди подумают.
И тогда она наконец подняла голову и на меня посмотрела. Секунду всего, потом вскочила и убежала в детскую. Роби говорит:
- Верни ее, что за дела.
А я ему:
- Не трогай, дай остыть. Захочет, скажет. Кажется, недолго ждать осталось.
И он слова больше не сказал - подчинился. И сели мы ужинать.
Такие дела, Ева. А пока посылаю тебе это письмо, второе - для газеты - отдельно, и свои наилучшие пожелания. Будем ждать. Авось и нам повезет, должно же когда-нибудь, верно?"

-----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-11-29 23:21:26)

23

23

- И сколько душу ни трави,
Не вытравишь несчастья -
Враждуют в сердце две любви
И сердце рвут на части.
Не выбрать в жизни пеленга,
С самим собою в ссоре.
Милее море с берега,
Милее берег с моря.


Мы с Рози сидим на большом пологом валуне, подстелив мою рабочую куртку. Холодно, ветрено, у ног плещется нечистая прибрежная вода, полная всякого сора и затянутая серой пеной. Но мы смотрим не туда, а дальше, на бутылочно-зеленую воду залива, туда, где в паре миль от берега прыгает на волнах еле различимая рыбачья шхуна.
- Погодка мерзкая, это да, милая. От такого ветра качка бывает самая тяжелая - не так чтобы с ног валило, зато все время по-разному. Только приноровишься, что мотает с боку на бок - она в килевую переходит, взад-вперед, направление меняет, понимаешь? И так без перерыва, часами, днями, как повезет. В первый раз я провалялся пластом не помню сколько, думал, помру, а кругом смеялись... Потом стал привыкать. Новичку на это требуется где-то от недели до двух. А бывают такие бедолаги, что вообще не могут привыкнуть - помоги им бог... Так что мне, выходит, еще повезло.

Опять ревун кричит во мгле,
И видимость плохая.
Ты от земли плывешь к земле,
Скучая и вздыхая.
Кто скажет нам уверенно,
Где радость, а где горе?
Милее море с берега,
Милее берег с моря.

- Знаешь, что на борту самое тяжелое? Работа - само собой. Ходишь вечно мокрый, спина трещит, пальцы ломит, руки не слушаются.... Но к этому привыкаешь. Рано или поздно. Хуже другое - ты там чужой. Для начальства ты - расходный материал, пока надрываешься - живи. Команда - здоровые мужчины, злые как черти, кого насильно загребли, кто от долгов бежал, половина из тюрем, слава богу, если внимания на тебя не обращают... Думал, хоть среди мальчишек иначе, все свои, все товарищи по несчастью. Куда там. От матросни хоть улизнуть можно, от своих - никак. Все уже опытные, все давно знакомы, а кто и земляки, держатся друг друга. А ты один. И в команде новичок, ни силой, ни ростом, ни характером не вышел. Да и пришел поздновато - начинать надо в двенадцать, лучше в десять...
Рози молча кивает, прислонившись ко мне. И я сразу понимаю, что все эти вещи прекрасно ей знакомы, пусть - пока - только из школьного и дворового опыта. Она еще живет дома, у родителей под крылышком, проводит среди сверстников только полдня, но что такое быть изгоем, ей объяснять не надо.
Ободренный успехом, я осторожно продолжаю:
- И знаешь, как я там уцелел? Чистое везение. Пожалел меня один взрослый, он там боцманом служил (о том, с чего началось наше с Найджелом знакомство, я предпочитаю не распространяться - да иначе оно и случиться не могло, с чего бы еще ему обращать на меня внимание...) Видел, что мне туго приходится, вечно все в куче, а я один в стороне жмусь (о попытке выпрыгнуть за борт говорить не хочу тем более, не хватало еще ребенку подкидывать такие мысли...) В общем, пригрел, обнадежил, стал учить помаленьку всему, что боцманский помощник знать должен... И меня уже не трогали. Выделять, правда, не выделял, оно и правильно, на меня бы ребята зуб заимели. Работал как все, получал, если что, как все... И учился, не за страх, а за совесть - понимал, что другого шанса не будет. А когда исполнилось восемнадцать, стал его помощником. Знаешь, которые на корабле порядок поддерживают, за командой приглядывают, ну и вообще... (здесь я опять замялся, не желая посвящать Рози в некоторые подробности своего ремесла). Главное - стал человеком. Я ведь тогда, в начале, не мог понять, почему он мне помогает. Потом понял. Он не одно поколение таких, как я, повидал. Знал, что если сейчас не помочь, не вытащить - пропаду. Были у нас на борту такие пропащие, на кого уж все рукой махнули, самая шваль. Или спился бы, или проворовался, или еще что похуже, с моим-то характером...
Тут я поспешно останавливаюсь, чувствуя, что меня опять занесло не туда. Тщательно прочистив горло, я неожиданно для себя добавляю:
- И вот ведь что чудно, милая. При всем том, не поверишь - тянет обратно. Ты там... - я замялся, подыскивая слово, -  свободен. Хотя и повязан по рукам и ногам, и начальство вздохнуть не даст, и за нижними чинами только успевай приглядывать...  Но что-то есть там такое, чего нет на суше. Все-таки свобода, по-другому не скажешь. Пусть ты не один свободен, вместе со всеми - но несет же вас всех куда-то, авось и вынесет... Вот так, дочка.
Не зная, что еще добавить, я замолкаю. Я же совсем не это хотел сказать, я должен был доходчиво объяснить ей, что она уже большая, что родители жалеют, но жизнь не пожалеет никого, будь ты взрослый или дитя  - вечно прятаться не получится...
И тут Рози слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и вдруг внятно произносит:
- Вы хотите опять туда вернуться?

-----------------------
продолжение следует

24

24

"Здравствуй, дорогая Ева.
Рози заговорила. Рассказала нам все, что с ней случилось той ночью, но об этом потом. Она снова стала самой собой, это главное. Мы с Роби теперь не отходим от нее, ласкаем, утешаем - и встретившись взглядами, разом отводим глаза. Мы оба знаем, что пытаемся додать ей то, чего не додали раньше, когда ей это было нужно. Вообрази, жить в родительском доме, в безопасности - и умирать от страха, как бы не сболтнуть лишнего и не стать нашей убийцей. Не дай бог в ее годы такое выдержать, я не знаю, как она не повредилась в уме.
А в это время я изливала тебе на бумаге жалобы на жизнь и представляла, как мое письмо напечатают в Америке. А Роби томился по своей покойной красотке и тосковал о флотской солонине и сухарях. И никто ничего не заметил. Господи, Ева, как жестока жизнь, каким одиноким в этом мире может быть дитя, пусть даже любимое и единственное. И какие мы все глупцы.
Наконец, Роби завел было речь о том, чтобы завтра сводить ее в участок, чтобы она там все рассказала констеблю, но я уперлась. Хватит девочке и того, что было. Если этот хваленый сыщик так нуждается в нашей помощи, пусть сам и приходит, и убей меня бог, если я позволю ему говорить с Рози наедине.
И что ты думаешь, назавтра вечером он явился к нам как ни в чем не бывало. Такой коренастый, здоровый, больше на бандита похож, чем на полисмена, одет неряшливо, скверным табаком несет за версту... Но вел себя чинно, был вежлив, как лорд, мне поклонился, о здоровье спрашивал, и так далее и тому подобное. И с Рози сразу нашел общий язык, странно, ты же знаешь, она у нас дичок, а вот поди ты... Он как вошел, поздоровался, взял стул и подсел к ней, да не напротив, дети этого не любят, а рядом. И вопросы задавал так, будто просто болтает с ней о пустяках, так что она совсем оттаяла и под конец даже заулыбалась. Врать не буду - я заревновала. Сама посуди, что же это такое - с родной матерью все молчком, все себе на уме, а с каким-то прощелыгой, которого первый раз видит, вон как разговорилась. Кажется, Роби тоже было неприятно, даже больше, чем мне, он-то у нее прежде в любимцах ходил... Знаю сама, что глупо так рассуждать, когда речь идет о шестилетней девочке, но сердцу не прикажешь. В общем, она ему в подробностях пересказала, как все было, а он больше помалкивал, кивал только и изредка задавал вопросы. Тут я просто за сердце схватилась, как представила, что с ней могло случиться, и, если честно, даже подивилась, как этот проклятый пьяница ее не прикончил... Божий промысел, не иначе.
В общем, гость наш все записал, поблагодарил и даже извинился за беспокойство. Роби он велел завтра прийти в участок, обговорить еще что-то, и тот, хоть без особой охоты, обещал. Выпроводили мы его и вздохнули с облегчением. Рози тут же спать отправили, а сами остались в гостиной вдвоем. И уж тут я своему благоверному все высказала, что думаю - и о том, что мы с ним допустили такому случиться, и о бедняжке Рози, и о проходимце этом, прости господи, что с его легкой руки заявился к нам домой.
Он даже спорить не стал, вид у него был такой потерянный, так что мне даже стало стыдно. Не один же он в ответе, я и сама хороша - и его совсем забросила, и с ребенком была так же слепа. И он меня упрекать не пытался ни словом - знал, должно быть, что может услышать в ответ. И тогда я его взяла за руку и повела в спальню.
Он стоял и смотрел на меня, будто ждал чего-то. И я стала его раздевать. Снимала одно за другим, куртку, жилет, рубашку, штаны, и складывала все на полу.
Знаешь, я будто первый раз его увидела, и вдруг заметила, что за эти шесть лет он меня перерос, и раздался в плечах, и в весе прибавил, и в местах, не закрытых одеждой, сошел матросский загар. Теперь он весь был белый, и на белом отчетливей проступали все шрамы. И снова вспомнился мне тот паренек, что смотрел на меня, открыв рот, и ловил каждое слово, и так смешно строил из себя взрослого, и боялся, как бы ему не дали от ворот поворот. И та прогулка в город, когда он вышел из моего дома уважаемым моряком на королевской службе, а вернулся беглым преступником. И наши с ним свары, когда мы оказались, как два диких животных, запертые в одной клетке, и его выходку и угрозы уйти, и как я ему задала тогда взбучку...
И вот стоит передо мной незнакомый молодой мужчина, и откуда только такой взялся, и неужели это с ним я прожила бок о бок шесть лет, и что теперь с ним делать - вот вопрос. Вроде и сетовать не на что. Тянет свою лямку, не жалуясь, год за годом, но когда придет время - я почему-то уверена - повернется и отправится назад, откуда явился. А вся его сухопутная жизнь окажется только затянувшейся стоянкой в одном из знакомых портов.
Господи, думаю, да я же его совсем не знаю, он давно уже скрытничает, а главное, ничего, совсем ничего не могу с ним поделать. Захочет уйти - уйдет. Вот и весь разговор.
И тогда я бухнулась на кровать и заревела. Я чувствовала, как он сел рядом, потом лег, обнял меня, стал целовать, гладить по голове и шептать на ухо такие глупости. Я его отталкивала, не хотела слушать, но он все продолжал и продолжал, и обнял меня за плечи, и начал расстегивать пуговки на груди. И шепчет снова всякий вздор, от которого у меня голова идет кругом - ты же меня знаешь, Ева, мне много ли нужно... Роуз, говорит, солнышко, душа моя, я тебя люблю, всегда буду любить, иди ко мне... И знаю же, умом знаю, что такие слова мужчины говорят любой женщине, если хотят своего добиться - только мне уже все равно. И мало-помалу позволила себя раздеть, а он все целовал, гладил, нежно так, будто в первый раз, и стало мне так хорошо, что я покорилась.
Он лег, оперся на локоть и смотрел на меня, молча, с улыбкой, и я вдруг застыдилась, потому что я уже не та, что прежде, и хотела сказать, чтобы он погасил лампу, но он так смотрел, будто краше меня никогда никого не видел - и я смолчала и за всю ночь больше не сказала ни слова.
И он делал все, как нужно, все, как я хотела, будто знал, непонятно откуда... И когда, наконец, все завершилось и мы замерли, прижавшись друг к другу, я вздохнула легко, как давно уже не бывало, и заснула у него на плече."

-----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-12-20 00:04:39)

25

25

Господи, как хорошо.
Я как будто сбросил сразу весь груз забот, что лежали на мне последнее время, тяжестью придавливая к земле. Я неторопливо иду по главной улице городка, направляясь в сторону полицейского участка. Но не мистер Алджернон занимает мои мысли. Более того, я не думаю сейчас ни о Рози-большой, ни даже о Рози-маленькой, и уж тем более не о каком-то там Картрайте. В нагрудном кармане куртки у меня лежит сложенное вчетверо письмо.

"Здравствуйте, мой мальчик. Не солгу, если скажу, что чертовски рад был получить от вас весточку. В последнее время мне пишут нечасто. В этой глуши даже обычных газет приходится дожидаться по неделе. Правда, местечко тут тихое, воздух чистый, да и жилье дешевое, не то что в Лондоне. Это не последняя причина, по которой я обосновался здесь.
Дик Найждел с год назад тоже вышел в отставку, чего потребовали семейные обстоятельства. Жена его занемогла и почти не встает, а сыновья еще не подросли и нуждаются в опеке. Предвидя такой исход, он давно уже откладывал часть жалованья, сумел к концу службы кое-что скопить и открыл свой кабачок в Ярмуте. Изредка, когда позволяют дела, он навещает меня в моем уединении. Мы вспоминаем прошлые возлияния и пытаемся повторить былые подвиги на этом поприще. Перечисляем старых сослуживцев, из которых часть уже отправилась в мир иной, часть вытащила снасти на берег, и убеждаем друг друга, как нам обоим повезло. О вашей скромной персоне он особенно любит потолковать - впрочем, вы сами знаете, сколько всегда значили для него. Дик держится неплохо и по-прежнему способен легко перепить своего старого друга. В последний свой приезд он на жизнь не сетовал, но, прости меня господи, и особенно счастливым мне не показался.
Тем больше обрадовало нас обоих ваше письмо, в котором вы просите у меня совета. Согласен, в вашем возрасте еще не поздно переменить профессию, и, как вы справедливо полагаете, ваше увечье здесь не может служить препятствием.
Только давайте сразу начистоту. Я ничуть не сомневаюсь в вашем горячем желании снова послужить королю и стране, а заодно и удрать подальше от сухопутной и семейной рутины. Но я хочу, чтобы вы хорошо представляли себе, во что ввязываетесь.
Главные качества, которыми должен обладать врач на военном корабле - абсолютный цинизм, моральная гибкость и нечувствительность к чужим страданиям. Ах да, и еще умение, нализавшись вдрызг, держать себя как ни в чем не бывало. А что напиваться вы станете, я вам обещаю, но об этом позже.
На ваше счастье, сейчас мир, иначе ваши дни и ночи проходили бы в бесконечном кровавом тумане, полном ампутированных конечностей, диких воплей раненых, ругани помощников, вони гангренозных ран и тому подобных прелестей. Но уверяю вас, что и в мирное время вам скучать не придется.
Итак, о ваших будущих обязанностях. Начнем сверху. Чертовски неудобно иметь в пациентах собственное начальство. То, что было бы вполне допустимо на суше с обычным больным, совершенно немыслимо по отношению к первому помощнику капитана или штурману. Вполне взрослые с собственными подчиненными, с вами они будут капризны, как дети. При склонности к апоплексии они будут продолжать пить без меры, при слабом желудке -  злоупотреблять острой пищей. И боже вас упаси намекнуть о возможности запора, что, увы, на флоте встречается сплошь и рядом. Вы не можете требовать от них соблюдения своих предписаний и еще будете ответственны за то, что ваши снадобья не сработали.
Морские офицеры, как вы могли заметить за четыре года на "Геркулесе", не отличаются ни разумным отношением к жизни, ни склонностью к воздержанию. Наиболее частые жалобы, поступающие от этого рода публики - похмелье, полученные на дуэлях и драках увечья и последствия портовых утех. Вам придется регулярно выслушивать трогательные рассказы молоденьких мичманов и лейтенантов о том, при каких именно обстоятельствах их угораздило подцепить французскую болезнь. Кроме того, мальчишки, что из кают-компании, что с нижней палубы, обожают изображать умирающих, дабы получить отпуск по болезни, а потом посмеяться над вами в другу друзей. Предупреждаю, в таких случаях вам надлежит быть совершенно безжалостным, если не хотите прослыть на борту тряпкой.
Да, чуть не забыл. Все новички, вне зависимости от чина, первые две-три недели маются морской болезнью. Здесь вам остается только уповать на милосердие божье и на силу привычки. Как правило, это срабатывает.
Что касается нижних чинов, с ними дело обстоит значительно проще. За их жизнь и здоровье вы почти не несете ответственности, как и весь королевский флот. Некоторые капитаны вообще полагают чрезмерной роскошью тратить на матросов ваше драгоценное время, силы и медикаменты. Исключение - эпидемии холеры, чумы и тропической лихорадки, случающиеся в южных широтах, но тогда, как правило, уже бывает поздно. Будьте готовы к тому, что от вас будут требовать невозможного, а за неисполнение приказа грозить трибуналом. С цингой полегче - нужно вдоволь запастить лимонами, сок которых, как установлено недавно, оказывает совершенно волшебное действие. 
Если же всего этого каким-то чудом удается избежать, остаются главные несчастья обитателей нижней палубы - пупочные грыжи от тяжелой работы, вывихи, переломы, оторванные пальцы, а также кости стопы, раздробленные колесом пушки при откате. Не следует забывать и о ножевых ранах, проломленных головах, выбитых зубах и челюстях - следствиях пьяных драк. Особенно неприятные и часто встречающиеся ранения будут отмечать каждый ваш четверг на борту, ибо в этот день, как правило, проводятся экзекуции.
Далее. Не обольщайтесь офицерским статусом судового врача. С ним любезны только в случаях, когда требуется его помощь. А в общем на борту он является чем-то вроде старого слуги, хранящего семейные тайны, к которому дружно взывают в случае беды и чьих советов никто не слушает. Вы будете полностью зависеть от того, что за человек достался вам в начальники. Если повезет, будете коротать вечера в компании капитана и его любимчиков за выпивкой, болтовней и картами, подхалимски улыбаясь и подавляя зевоту. Если же не повезет - со временем станете точным моим подобием.
Если все вышеописанное вас не пугает, добро пожаловать в ряды мужественных офицеров королевского флота.

Искренне ваш -
доктор Чейни"


-----------------------
продолжение следует

26

26

Специальный констебль мистер Алджернон выглядит так, будто всю предшествующую ночь провел на ногах. Лицо обтянулось, под глазами мешки, сквозь загар проступает нездоровая бледность. На столе чайная чашка с остатками крепчайшей заварки, блюдце полно сигарных окурков. Мне вдруг приходит в голову, что он копит их, чтобы потом растереть на трубочный табак.
Этот человек молод, беден и не имеет связей. Он наделен весьма скромными полномочиями. Но сегодня ночью, пока я спал, он с двумя помощниками быстро и без большого шума арестовал матерого убийцу. Мы оба знаем это, но блюдем правила игры. Он церемонно указывает мне на стул для посетителей. Я долго усаживаюсь и вытягиваю вперед правую ногу, делая вид, что никуда не тороплюсь.
- Ну, как поживаете, мистер Браунинг?
- Помаленьку, сэр.
- Нога? Ничего?
- Да, спасибо.
- Тогда приступим. Скоро заседание окружного суда. Нам следует заранее обговорить все мелочи. Судья из местных, аристократ, и уж конечно не упустит случая подставить подножку выскочке вроде меня. Вот почему я особенно благодарен вам за понимание и помощь. И особенно за то, что дали переговорить с вашей дочерью. Как она, кстати?
- Лучше. Точно, лучше. Не сглазить бы.
- Наша беседа не причинила ей вреда?
- Да нет. Похоже, ей самой надо было выговориться, чтобы отпустило.
- Слава богу. Предпочитаю не втягивать детей во взрослые дела. Успеют хлебнуть мерзостей, когда подрастут.
Я все еще на взводе от полученного письма. Меня переполняет благодарность ко всему свету. С языка неожиданно срывается:
- Вы, наверное, хороший человек, сэр. Дети это чувствуют.
- Ну, - отвечает он, слегка смутившись, - с ними проще. Всегда можно договориться по-хорошему.
- Всегда?
- Ну... почти всегда, - мой собеседник горько усмехается чему-то своему, - о взрослых этого не скажешь.
Он ничего не уточняет, и эта недосказанность мне нравится. Люди его положения частенько любят посетовать нижестоящим на неблагодарность этого мира.
- Ваша правда, сэр.
И тут я наконец не выдерживаю:
- Ну что там Картрайт? Признался?
Констебль смотрит удивленно:
- Нет, разумеется. И на диво спокоен. Потрясающая выдержка, должен признать.
В голосе констебля звучит легкая зависть, почти уважение. Это располагает к нему еще больше.
- А когда он с Рози столкнулся? Он что, прогуливался там перед сном на пустыре?
- Не помню, говорил ли я вам, что он якшается с контрабандистами. Давно его выслеживал, рассчитывал взять с поличным. Там на берегу у них наверняка был тайник в глухом месте. Вот туда он якобы и направлялся. И сына взял в помощь. Очень удобное объяснение. Кроме Джека подтвердить, разумеется, некому.
- А он наверняка станет выгораживать отца.
Мистер Алджернон опять приподнимает брови.
- Вы наблюдательны. Да, так оно и есть. Мальчишки в этом возрасте привязчивы. Вы можете бить такого смертным боем, прослыть в округе подонком и преступником, но если другого покровителя у него нет - он пойдет ради вас на все.
( Я скромно умалчиваю о причине своей проницательности. Хватит бедному парню и того, что случилось. Не рассказывать же теперь, как вскоре после моего визита он подстерег меня по дороге домой и, встав поперек пути - грязный, худой, отчаянный - выпалил единым духом, прежде чем удрать:
- Слушай, ты лучше за бабой своей следи, чтоб хвостом не крутила. А моего старика оставь в покое. Еще раз сунешься - шею сверну...)
- И где он сейчас, сэр? - спрашиваю я, чтобы отвлечься от неприятного воспоминания.
- Пока у соседей. Он там, как я понимаю, был частым гостем, когда отец в очередной раз напивался и вспоминал, что сын нуждается в воспитании... Сосед этот, сапожник, правда, и сам не дурак выпить, но во хмелю добродушен и знает меру. Дети и жена его любят. Потом, наверное, придется отправить его в сиротский приют, родственников-то нет...
- В приют?
- Да, вы правы, не лучшее место для ребенка, хотя бы даже и такого. Но оставить его на улице я не имею права.
- А может быть...
- Что?
- Знаете, сэр, - заявляю я в порыве великодушия, - разрешите мне потолковать с соседом. Предложу денег, может, согласится оставить его подмастерьем.
Мистер Алджернон пристально рассматривает меня, будто видя впервые:
- Вы готовы принять в нем участие? Чего ради?
- Иначе получается как-то не по-божески, сэр, - признаюсь я, - все-таки, как ни крути, а парень пострадал из-за меня. Если вырастет в семье, какой-никакой, может, и не пойдет по отцовской дорожке...
Мне самому в детстве тоже так помогли, нужно же отдавать долги. Это соображение мне тоже хочется добавить, но я сдерживаюсь.
- Ну что ж. Может быть, вы и правы. Я и сам знаю, куда обычно попадают мальчишки из приютов и работных домов... Ладно, давайте так. Если вам удастся уладить дело, я тоже обещаю помочь чем могу. Не из своего кармана, конечно, - еще одна кислая усмешка, - этого я не могу себе позволить. Но добиться для него небольшого пособия...
- Это было бы здорово, сэр, - заявляю я, - дай вам бог здоровья.
- Просто заранее избавляю себя от лишних хлопот, лет этак через десять, - отшучивается мистер Алджернон, но видно, что мои слова произвели на него впечатление. - Так вы беретесь за это?
- Разумеется.
- Тогда вернемся к нашему делу. Предстоящий процесс...

-----------------------
продолжение следует

27

27

Теперь я снова хорошая. Можно жить дальше.
Позавчера родители отослали меня спать, а сами долго-долго жгли огонь на кухне, но говорили тихо, так что я ничего не расслышала.
А вчера утром матушка очень нервничала, только бралась за что-нибудь и тут же бросала, и все при этом поглядывала на меня. Так глядят, когда хотят что-то сказать, но боятся. И когда перед тобой виноваты. Раньше такое тоже бывало, и с ней, и с отцом. Главное - не показывать, что ты это поняла, лучше не смотреть в глаза, заниматься своими делами и ждать, когда позовут. А позовут обязательно. Сядут, тебя усадят напротив, вздохнут и скажут :
- Дочка, надо поговорить.
Ужасные слова. Только что все было хорошо, но стоит их произнести - и становится плохо, и никуда от этого не денешься. Я иногда мечтаю, чтобы о плохом люди просто не упоминали, вдруг обойдет стороной. Сами же говорят: "не будите спящую собаку". Наверное, поэтому я так не люблю собак.
Все произошло, как я ожидала, матушка наконец меня позвала и сказала, что завтра придет специальный констебль, мистер Алджернон. Придет специально для того, чтобы я ему все рассказала. Как будто я уже взрослая и мои слова что-то значат. Было ужасно приятно. Но я заметила, что матушка вовсе не рада этому, и сама старалась показать, будто мне не хочется, но ничего не поделаешь, надо.
Мистер Алджернон оказался совсем не страшным. Он вообще был не такой, как другие взрослые. Разговаривал со мной, будто я ему ровня. Попросил прощения, что приходится снова напоминать мне о том вечере. Я ему рассказала все-все, у меня память хорошая, это и отец говорит, и в школе, так что я ничего не упустила и теперь очень гордилась. Выслушал он меня внимательно, только изредка задавал вопросы. И когда я сама что-то спрашивала, не перебивал, не одергивал, не говорил, что это не моего ума дело. Вот здорово.
Я его спросила, почему мистер Картрайт тогда меня не тронул. Он усмехнулся как-то странно. Потом сказал, что работает в полиции давно и всякого навидался. Бывают вещи, которых все равно не поймешь, надо просто радоваться, что повезло, и всё тут.
И еще я спросила, что теперь будет с мистером Картрайтом. Он ответил, что его арестуют и будут судить. Конечно, мисс Трихорн уже не вернешь, но пусть хотя бы совершится правосудие. И что я очень помогла этому и, возможно, спасла других людей, которых он мог бы убить в будущем. Я спросила, зачем же тогда его судить, если и так все ясно. Он снова усмехнулся и сказал, что таковы правила.
Я снова хожу в школу. Теперь все переменилось. Все на меня смотрят, но не как раньше, а завидуют. Расспрашивать не пытались - видели, что я все равно ничего не скажу, но за спиной шепчутся. И больше не трогают. Только Мэгги встретила меня, как раньше, и потащила гулять во двор, будто ничего и не случилось. И еще пропал Джек Картрайт.
Мы с ней долго гадали, что с ним теперь будет. Я вчера, когда разговаривала с мистером Алджерноном, совсем забыла об этом спросить. Я сказала, что, может быть, он останется жить дома, только без отца. Мэгги подняла меня на смех. Она всегда во всем разбирается лучше, совсем как большая. Она сказала, что, раз у него теперь нет отца, никто ему не позволит жить одному, а просто заберут в работный дом. Я спросила, что это такое. Она объяснила, что это такое место, где мальчишек вроде него держат под замком, с утра до ночи заставляют трепать пеньку и морят голодом. Она сама слышала, как мать с соседкой толковала на кухне, и обе сказали, что туда ему и дорога. Я сказала, что он не совершал никакого преступления, за что же с ним так поступать? Мэгги снова засмеялась и сказала, что я глупая, а полиции лучше знать. Так ее мать говорит. И потом, с детьми преступников всегда так поступают, потому что положено. Мне было жаль, что так вышло с Джеком. Тогда он перед отцом за меня вступился. Но Мэгги говорила так уверенно, и я не хотела показать себя совсем глупышкой. Я смолчала.
А на большой перемене все гуляли по двору, а мы с Мэгги, как всегда, стояли в стороне. И тут подошли под ручку дочка вдовы Барри, Энн, с которой у меня раз была ссора, и Кэтрин Лоу. Они давно гуляли рядом, два-три круга сделали, а потом решились. Я только-только обрадовалась, что Джека больше нет и некому ко мне приставать, а теперь выходило, что все начинается снова. Но молчала и на них не глядела. А Мэгги, конечно, как всегда не выдержала. Выступила вперед и говорит:
- Шли бы вы отсюда, Энни. Не видите, вам тут не рады.
Они переглянулись, и Энн ответила:
- Подумаешь. Больно надо. Тут некоторые воображают, будто они умнее всех. А мы зато кое-что знаем, а вам не скажем. Правда, Кэт?
Кэтрин Лоу здорово трусила, наверное, думала, что я опять ей врежу, как тогда. Поглядывала на меня исподлобья, топталась на месте, потом все-таки не выдержала.
- Знаем-знаем. Энни тоже кое-что видела, а твоему констеблю сроду не догадаться.
Я опять смолчала, но Энни уже прорвало. Очень уж ей хотелось показать, кто тут главный. Она даже на меня не смотрела, только на Мэгги, но и так ясно было, что к чему.
- Я с месяц назад видела, как к мисс Трихорн приходил какой-то джентльмен. Несколько раз, по вечерам, когда уже совсем темно. У нас дом рядом, из кухонного окошка все видно. Темно, но разглядеть кое-что можно. Он был такой высокий, в шляпе, надвинутой на глаза, и держался все время в тени. Поднимался на крыльцо и стучал, и дверь отпиралась. Один раз я среди ночи проснулась, пошла на кухню за водой, а в соседнем доме свет еще горит. Она и тот джентльмен стояли у калитки и спорили о чем-то, потом она убежала домой и дверью хлопнула, а он развернулся и ушел. И больше я его не видела.
Кэтрин в бок ее толкает:
- Ты главное скажи.
- Да зачем, им неинтересно.
Но я ничего не сказала и не посмотрела на нее, и даже у Мэгги хватило ума смолчать. Тогда Энн снова не выдержала:
- А за несколько дней до того, как все случилось, я играла на улице и видела в окне мисс Трихорн, она там сидела за столом и писала. Тут к ней пришел посыльный из лавки, Фрэнк, и постучался в дверь. Она даже вздрогнула, потом быстро встала, взяла что-то со стола, нагнулась, и ее не стало видно. А когда выпрямилась, в руках у нее ничего не было. Она вышла открывать Фрэнку, взяла покупки, заплатила ему, и еще на чай дала, наверное, много, потому что вид у него был очень удивленный. А она глядела в пол, будто что натворила. Отпустила его и сразу ушла обратно.
Мэгги выслушала, усмехнулась, а потом говорит:
- Ну и что? Нашла чем хвастаться. Может, ты еще видела, как она ... - тут я ей наступила на ногу, чтоб замолчала. Потому что она опять начала говорить гадости, я этого не люблю. Она вообще дурно воспитана, такое может сказать вслух, что хоть уши затыкай. Энн заморгала часто-часто, потом покраснела и потащила Кэтрин прочь. Мне было стыдно за Мэгги, но я была так рада, что эти две дурехи наконец ушли. Может, она нарочно такое сказала, чтобы их спровадить.
Похоже, так и было, потому что Мэгги снова хихикнула и как ни в чем не бывало ткнула меня локтем в бок:
- Интересное дело. Оказывается, мисс Трихорн была не такая уж тихоня.
Я говорю:
- Замолчи, как тебе не стыдно.
Она еще пуще скалится:
- Ясное дело. Спорим, это она в тайник под половицу что-то прятала? У моей старшей сестры Дейрдере такой есть. Она с парнем гуляет потихоньку, а его подарки прячет. Я раз подсмотрела - думала, убьет. Заставила меня покляться на Библии, что матери не скажу. У мисс Трихорн небось тоже было что скрывать.
Я говорю:
- Тогда надо полиции сказать, пусть поищут.
Мэгги на меня посмотрела, как на чокнутую:
- Ты что? Они же все себе заберут и мы даже не узнаем, что там было. Надо самим слазить. Дом пустой стоит, дождаться безлунной ночи и проверить. Только огня не жечь, чтобы соседи не увидали.
Я говорю:
- Все равно неправильно, это же все равно что кража.
- А мы посмотрим только, а потом сразу пойдем в полицию и сдадим. Еще и похвалят, а Энн твоя от зависти удавится. Или тебе слабо?

------------------------
продолжение следует

28

28

Скопище домишек, к которому я направлялся, располагалось не то чтобы по соседству с жилищем мистера Картрайта, а скорее на отшибе, будто дурная слава хозяина заставляла их держаться на почтительном расстоянии. Некоторые строения заметно покосились от старости, стены их были покрыты копотью, посреди единственной улицы возились в песке худосочные ребятишки, на веревках сушилось латаное-перелатаное белье. Здесь было бедно, грязно и шумно, но, по крайней мере, не чувствовалось безнадежности, которой за версту шибало от дома бывшего контрабандиста. Вспомнив свой единственный визит туда, я невольно поежился - то ли от воспоминаний, то ли от сознания, что именно мой приход принес в этот дом беду.
Тут, к счастью, я обнаружил, что достиг своей цели. Об этом свидетельствовал криво вырезанный из жести сапог, украшавший фасад одного из домишек. Для тех, кому этого знака оказалось бы мало, неведомый художник изобразил прямо посреди двери точно такой же сапог, украшенный жестяной шпорой и выкрашенный в черный цвет. Поднявшись по ветхим ступенькам крыльца, я осторожно постучал.
Внутри послышалась возня, потом дробный топот босых пяток, и дверь распахнулась, обдав меня запахами дешевой стряпни, мокрых пеленок, сопревшей кожи, воска и дратвы. Представшее моим глазам зрелище было весьма живописным.
Вся внутренность дома состояла из одной-единственной комнаты. В углу стояла большая низкая кровать, отгороженная ширмой. Тут же висела люлька с младенцем, охраняемая бледной девочкой лет тринадцати, вокруг которой сгрудились хозяйские ребятишки. Я поискал глазами Джека, но его не было видно. У самого входа располагалась огромная, почерневшая от времени печь, рядом хлопотала грузная рыжая особа с красными руками, вооруженная шумовкой. Сообразив, что это и есть миссис Флоуз, я не без робости назвался и спросил, дома ли хозяин. Она мельком взглянула на меня, махнула куда-то вглубь комнаты и вновь сосредоточила свое внимание на кипящем котле. Проследив за ее рукой, я обнаружил в центре помещения низкий стол, заваленный обрезками кожи, деревянными колодками и ржавыми инструментами, за которым, с дюжиной гвоздей во рту, восседал мистер Флоуз. Это был щуплый и грустный человечек, облаченный в кожаный передник, с добрыми водянисто-голубыми глазами и детской улыбкой. При взгляде на него я окончательно утвердился в своем решении. Было очевидно, что его бедное, но честное жилье станет для Джека лучшим убежищем, чем приют или работный дом.
Нисколько не удивившись моему появлению, хозяин дома приветливо кивнул и отложил молоток. Затем неторопливым движением освободил рот от гвоздей и ссыпал их на стол аккуратной горкой.
- Не лучше ли нам с вами выйти на улицу, сэр, - предложил он неожиданно низким голосом, - здесь, сами видите, поговорить как следует не удастся....
С плохо скрываемым облегчением я кивнул и поспешил поскорее выйти на крыльцо. После атмосферы дома Флоузов уличный воздух показался мне на редкость свежим. Появившийся хозяин провел меня на задворки дома, где мы опустились на хлипкую деревянную скамью.
- С чем пожаловали, сэр? - спросил он, доставая из кармана табак и трубку.
Я представился и изложил цель своего визита. Хозяин кивнул:
- Да, я и сам об этом подумывал. Вот только прокормить его как, самим не хватает...
- Я готов вам помочь... чем могу.
- Дай бог вам здоровья, сэр. Дело того стоит. Парень он расторопный, смышленый.
- Вы так думаете? - вежливо спросил я, вспомнив, что о Джеке говорили в школе.
- Видели бы вы, сэр, как он помогает мне по хозяйству. Ребята мои за ним хвостом ходят, он у них командир.
- Хотите сказать, он нашел с ними общий язык?
Он внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.
- Почему бы и нет? Здесь он свой, и какая разница, что о нем думают городские.
Я отметил про себя эту оговорку, но решил не подавать виду.
- И никому нет дела, что его отец ждет суда за убийство?
Мистер Флоуз только покачал головой:
- Мистер Картрайт - не святой, это верно. Но чужие грехи на него вешать не надо. Никого он не убивал.
- Ага, - не удержался я, - полиция не знает, а вы знаете...
- Джек мне другое говорил.
- Ну да, представляю...
Хозяин остановил меня решительным жестом:
- Я его сызмала знаю, сэр. Он у меня с пяти лет прятался, с тех пор, как мать умерла, а отец запил. Мне он врать не станет.
- И что же он вам сказал?
- Той ночью отец взял его с собой на встречу с... с местными моряками, которые имеют с ним дела.
- Контрабанда, - уточнил я.
- И это тоже. Матросы привозят из Кале кое-что по мелочи - табак, кружево... Конечно, это против закона, сэр, и сам бы я на такое не пошел... но их осуждать не стану. Времена нынче тяжелые, а у них семьи.
- И Джек говорит, что в ту ночь они были там?
- Да. И я ему верю.
- Это просто смешно, всякому ясно, что он станет выгораживать отца.
- Нет, сэр. Иначе как-то не складывается. Зачем бы Картрайту губить бедную женщину?
Этот вопрос я упорно обходил стороной все последние дни.
- Нетрудно догадаться, - буркнул я, уже жалея, что затеял этот разговор.
- Вы насчет того, что у них было? - спокойно спросил мистер Флоуз. - Все мы не без греха, не они первые, не они последние. Плоть слаба. Но если так рассуждать, как вы, сэр, то в городе уже недосчитались бы доброй половины молодых женщин. Нет, что-то тут не так, сэр...

------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-01-14 23:34:41)

29

29

Когда я сейчас обо всем вспоминаю, то не могу понять, почему мне тем вечером не было стыдно перед матушкой и отцом, почему я не боялась, что они по моему виду обо всем догадаются? Не знаю. Первый раз в жизни я собиралась их обмануть и знала, что мы с Мэгги совершаем глупость, но думала не об этом. Почему-то больше всего на свете я той ночью боялась, что засну и не услышу стука в окно. Оказывается, зря боялась - сна не было и в помине. Уже и в кухне погасили печь, и хлопнула дверь спальни, а я все лежала в постели и смотрела в темноту. Большие часы в гостиной пробили сперва десять, потом одиннадцать, а я места себе не находила и ворочалась, как на иголках. Я уж думала, что Мэгги никогда не придет, когда в окно ударил камушек. Потом еще и еще.
Я вскочила, осторожно открыла окно и выглянула вниз. Тьма стояла, хоть глаз выколи, но внизу белело маленькое пятнышко. Мэгги была в домашнем платье и ночном чепчике, только его и можно было разглядеть. Я тихонько ее окликнула и стала собираться. Огня мы с ней на всякий случай решили не зажигать, но я еще с вечера приготовила себе одежду, чтобы наощупь найти что нужно, и в две минуты была готова. Из окна пришлось спускаться ползком, на животе, я зацепилась за гвоздь и наверное, что-то там порвала, но назад уже хода не было. Еще через минуту я стояла на четвереньках среди сырой травы, а Мэгги шепотом ругалась, что я наделала шума. Мы обе замерли, но все было по-прежнему тихо, и тогда она помогла мне встать и мы чуть не наощупь побрели в сторону пустоши.
Темноты я не боюсь, но дело было не только в темноте. Ночью все совсем не так, как при свете, пугает каждый шорох, каждая ветка, задевшая по лицу. А а тут еще мы прошли мимо большого вяза, и над головой несколько раз что-то пролетело  - шурр, шурр - я сперва думала, птицы. Потом вспомнила, что птицы ночью не летают, и тут прямо у меня перед носом пронеслась еще одна тень, серая, страшная, и пропала. Я поняла, что это летучие мыши, взвизгнула, и Мэгги со мной вместе. Мы стояли, вцепившись друг в друга, и дрожали обе от страха и отвращения. Потом все-таки перевели дух и побрели дальше. Я думала, не захочет ли она вернуться, но сама не хотела предлагать, чтобы она не подумала, что я трушу. А она потом говорила, что боялась, как бы я ее не засмеяла, а то, как пить дать, повернула бы назад.
Но это было потом. А тогда мы дрожали, шарахались от каждой тени и все-таки шли, пока не достигли пустоши. Мэгги хорошо помнила дорогу, да и в темноте она видит, как кошка, а я только цеплялась за нее и молилась, чтобы не споткнуться. Ночь была влажная, холодная, и скоро я вымокла от росы и замерзла, как собака. Я уже думала не о том, что нас могут хватиться, и что тогда начнется, а только мечтала поскорее дойти.
Наконец мы прошли пустошь и оказались перед домом вдовы Барри, первым на улице. Тот, что был нам нужен, оказался вторым.
Дом мисс Трихорн стоял пустой и темный, и хотя в соседних домах тоже не горел свет, мне казалось, что это совсем другое. Дверь была заперта, ставни на окнах  - тоже. Но Мэгги, оказывается, заранее сюда наведалась и расшатала одну из досок, которыми был крест-накрест забит черный ход. Да и забивали их больше для виду - никому бы и в голову не пришло, что кто-то может туда залезть.
Мы с Мэгги отогнули доску и по очереди пролезли в дверь - наощупь, там было темно и гулко - не так, как снаружи, а будто в погребе. Это чувство ни с чем не спутаешь - мертвый дом, и даже запах стоял какой-то неживой. Мэгги совсем притихла, только стояла и озиралась, шаря перед собой руками. Видно, она что-то задела, потому что скрипнула, открываясь, дверь, и мы увидели маленькую комнату, письменный стол со стулом и узкую кровать под белым покрывалом. Прямо напротив стола было окно. Мы с Мэгги переглянулись. Было ясно, что именно в этом окне Энн видела в тот день мисс Трихорн. Разом, не сговариваясь, мы опустились на колени и стали ощупывать доски пола. Скоро Мэгги зашипела от боли - она ссадила руку о торец одной доски, и доска подалась вверх. Дальше все вышло само собой - я и опомниться не успела, как она запустила туда руку по плечо, пошарила, замерла и подалась назад. Глаза у нее были круглые от страха, а в пальцах была зажата тонкая тетрадь в коленкоровом переплете.
Не помню, как мы выбрались наружу. Кое-как приладили доску обратно на дверь, кубарем скатились с крыльца и дали деру. Я два раза падала и изорвала все чулки, руки были в земле, волосы выбились из-под чепчика, я была лохматая, как ведьма. Да и Мэгги выглядела не лучше. Задыхаясь, мы добежали до придорожных кустов и остановились перевести дух.
- Ты половицу на место положила? - спросила она меня. Я кивнула и почувствовала, что вот-вот разревусь от страха и усталости.
- Пошли скорее, - попросила я ее.
- Чего дрожишь? - спросила она, стуча зубами.
- Холодно.
- Мне тоже.
Мы молча пустились в обратный путь, я уже даже не боялась, что меня хватятся, мечтала только об одном - скорее вернуться, залезть в постель, как есть, одетой, с головой под одеяло - и чтобы все это оказалось просто дурным сном.
- Что там за тетрадь, интересно, - сказала Мэгги после минуты молчания.
- Завтра посмотрим. Идем, ради бога, - взмолилась я
- А куда мы ее денем?
- К  тебе.
- Ну да, я в одной комнате с сестрами, от них спрячешь...
Я растерялась. Выходило, что прятать придется мне.
- Сунешь среди школьных книжек, твои и не заметят, - твердо сказала Мэгги. Мы уже прошли через пустошь и подходили к нашему дому. Надо было решаться.
- Ладно, давай, - сказала я.
Наш дом стоял темный и тихий, будто ничего и не случилось. Руки у меня тряслись, мне все казалось, что вот-вот в окнах зажжется свет и матушка окликнет меня. Забираться назад оказалось гораздо трудней, чем спускаться, я бы, наверное, не справилась, если бы Мэгги не подсадила меня на плече, и тогда я кое-как взобралась на подоконник. Долго возилась, разворачиваясь, наконец удалось перекинуть ноги вовнутрь, и я вовсе без сил сползла на пол спальни. Над головой что-то прошуршало и приземлилось рядом - это Мэгги, изловчившись, зашвырнула тетрадь прямо в окно.

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2010-01-18 17:52:22)

30

30

"Здравствуй, дорогая Ева.
Не знаю, одна я такая дура или это свойство всех родителей - считать своего ребенка особенным. Слушая жалобы соседей на их отпрысков, мы с удовлетворением говорим себе: уж мой-то никогда... Мы забываем, что ребенок-то растет, сегодня он может отмочить такое, что вчера ему бы и в голову не пришло.
В общем, пока я жалела мою бедную, напуганную маленькую Рози и горько раскаивалась, какой плохой я была матерью, бедная маленькая Рози решила наглядно показать мне, что я несколько поторопилась с выводами. Во всяком случае, когда нынче утром, не дозвавшись ее к завтраку, я сама пошла в детскую, от вчерашнего моего раскаяния не осталось и следа. Занавески на окне были отдернуты, на подоконнике грязный след и на полу под ним тоже. Рози спала мертвым сном под скомканным, перекрученным одеялом, ночной чепчик и волосы были все в грязи, а на полу валялось новое саржевое домашнее платье, все в пыли и паутине, и порванные чулки. Мне еле удалось ее добудиться. Когда наконец она села на кровати, жмурясь от света и зевая во весь рот, терпение у меня уже было на пределе.
- Рози, что все это значит? - спросила я, изо всех сил стараясь говорить спокойно.
От этих слов она наконец проснулась, сообразила, что уже утро, и принялась испуганно оглядывать детскую. Потом, видимо, все вспомнила и посмотрела на меня с таким отчаянием, что даже жалко ее стало. Она же никогда не лгала, раньше ей это было ни к чему, а сказать правду нельзя, и теперь она просто не знала, как ей быть.
- Ладно, - сказала я, - давай помогу. Ночью ты куда-то ходила. Не одна. Вылезла в окно, чтобы никто не слышал. Шли вы через вересковую пустошь... ( Тут я немного сблефовала. Так испачкать и изорвать одежду она могла и на лужайке за домом. Но я оказалась права - она так и впилась в меня глазами, уверенная, что я каким-то образом узнала обо всем сама).
- С тобой была... дай-ка подумать... Ну да, конечно - Мэгги Муллигэн из твоего класса.
Она, потрясенная, молча кивнула. Еще бы, мне отлично известно, что других подруг у нее нет.
- Вы спотыкались, падали... Ночь выдалась безлунная, ни зги не видать, вам было очень страшно. Вы ведь понимали, что делаете то, чего делать нельзя.
- Откуда вы знаете? - не выдержала она.
Потому что я сама была маленькой девочкой, захотелось мне ответить, и очень озорной впридачу. Потому что в те годы казалось, что если хоть раз не испытаешь такого, не пойдешь против всех правил, не докажешь себе, что можешь сама собой распоряжаться - жизнь прошла напрасно.
Но я сдержалась. Есть вещи, которых я ни за что не должна ей рассказывать. Никогда. Во всяком случае - не сейчас. Но и изображать из себя ясновидящую я тоже не хотела. Слишком хорошо помнила, как меня саму обманывала мать, уверяла, что может видеть, где я и что делаю, а я верила всему, тряслась от каждого шороха, боялась даже думать о чем хочется - а потом, повзрослев и раскрыв обман, возненавидела ее и мечтала убить.
- Это нетрудно понять, Рози. Ты забыла задернуть занавески, а я всегда это делаю вечером. Окно открывали ночью, это видно. Платье у тебя изорвано и испачкано, на чулках зелень от травы. А главное, ты стала меня бояться.
Тут она покраснела, на глазах слезы, но она стиснула зубы и не заплакала. И не сказала ни слова. Все-таки мой характер, гордая, обидчивая... Я вздохнула.
- Рози, скажи, зачем вы это сделали? Поиграть захотелось?
Она мотнула головой. И слезы от движения поползли по щекам, но она не подняла руку, чтобы их вытереть. Господи, да что же это такое. Получается, хочу я или нет, но я теперь для нее такой же враг, каким была для меня моя мать. Просто потому, что я взрослая, а она маленькая. И что с того, что я никогда не поступала с ней так, как ее бабка поступала со мной. Враг может быть злым и глупым, а может и снисходительным, может тебя понимать и даже проявить великодушие. Главное, что он сильнее, что ты целиком в его власти, а сам поделать ничего не можешь. Такие дела.
Она не скажет ни слова. Я должна догадаться сама.
- Вы ходили через пустошь, - повторила я задумчиво, - за чем-то очень важным. И о чем никто не должен знать. Кто живет на той стороне? Первый на улице дом вдовы Барри, с ее дочкой ты в ссоре. Второй...
Тут я потрясенно уставилась на нее - она стояла, низко опустив голову. В волосах был мелкий сор, пыль и паутина.
- Вы лазили в заколоченный дом.
Ни звука в ответ. Но мне и так все было ясно.
- Зачем? Что вы там искали?
Я оглядела комнату. Все было на своих местах. Только стопка школьных книжек, обычно прямая и аккуратная, опасно накренилась вбок. Я подошла и стала перебирать их. Арифметика, чистописание, закон божий... Тетрадь в черном коленкоровом переплете. Клянусь, Ева, я ее не открывала, только в руки взяла, а она от толчка сама распахнулась посередине.

"Двенадцатое мая. Холодно, ветрено, мелкий дождь. Половина детей сидят по домам с простудой. В лавке поболтали с миссис Саутси, сетовали на погоду. Славная, хоть и недалекая женщина, она меня жалеет, у нее какой-никакой, а дом, муж, дети, а я здесь совсем одна и вдобавок чужачка.

Пятнадцатое мая. Писем нет уже второй месяц, дважды ходила на почту, остается надеяться, что это из-за весенних штормов, в такую погоду мало кто осмелится причалить к берегу. До конца месяца еще столько времени, хозяйственных денег в обрез, и то если ужинать чаем и хлебом с маслом.
Отчет для мисс Мейсон. Джон Маури способный, но ленится. Сердиться на него нет никакой возможности, он так потешно изображает раскаяние и прикладывает руку к груди. Бонни Риджент перенесла коклюш, сильно отстала в учебе, ничего не понимает, плачет и злится. Поговорить после уроков.
Солнце, трава, земля парит, погуляться бы, пока погода держится, но не с кем.
Хоть пару чулок в кредит, совершенно необходимо.

Шестнадцатое мая.
Эдвард.

Семнадцатое мая.
Я живу. Я дышу. Я счастлива
."

-------------------------------
продолжение следует


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Ориджиналы » ТОККАТА (триквел)