PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Ориджиналы » Хорошо темперированный клавир


Хорошо темперированный клавир

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

И снова здравствуйте, дорогие обитетальницы форума, который я в приватных беседах называю "Литзубр" :).
Это опять я, Айзик Бромберг. Вынужден повториться - меня давно не было, очень скучал по вашему обществу. И снова притащил в зубах новенькое. Это уже чистый ориджинал, написанный, в общем, там же, где и предыдущее творение. Не пугайтесь, садомазохизма здесь немного, разве что психологический :) Выкладывать буду по частям. Был бы очень рад любым отзывам. А если некая особа еще и проиллюстрирует, моя радость будет еще радостнее.

С уважением -
Айзик Бромберг

Итак,

ХОРОШО ТЕМПЕРИРОВАННЫЙ КЛАВИР

Часть первая

1

Я люблю свой дом.
Огромный, скрипучий, рассохшийся на солнце, разбухший от сырости деревянный дом. С ходящим ходуном полом (здесь нужно говорить "палуба"). С кучей ярусов, галерей, кают, трапов. Весь, от чистой и ухоженной верхней палубы и до сырого, душного, темного трюма с хлюпающей под ногами водой, набитый шевелящимися людьми и похожий на гигантский муравейник. Живущий своей деловитой, еще не понятной мне жизнью, которая никогда не замирает полностью.
Я люблю свой дом. Другого у меня теперь нет.
Мы все, дюжина мальчишек от десяти до шестнадцати лет, драим верхнюю палубу. Старательно елозим тряпками по грязно-белым сосновым доскам, наводя чистоту. Мыльная вода течет ручьями, штаны промокли на коленях, но мы не обращаем внимания. Нам хорошо.
Погода ясная, ветер слабенький, работа посильная, и, кстати, скоро на обед, поэтому мы веселы, как птички.
Верховодит у нас Билли, крепкий мосластый парень, на вид совсем взрослый. У него большое будущее, так говорят взрослые, и я им верю.
Я здесь новенький. Принимают меня пока прохладно. Больше всего на свете я боюсь, как бы меня не посчитали маменькиным сынком. Поэтому я изо всех сил стараюсь выглядеть старше, чем есть, и держаться независимо. Получается плохо. Но сейчас думать об этом не хочется, на душе легко. Видимо, я заразился общим настроением.
Время от времени мы перебрасываемся парой фраз, а раз даже раздается чей-то сдавленный смешок.
Со своего места за нами вполглаза наблюдает вахтенный. По моим меркам, он уже старик - лет сорока, не меньше. Виски седые, вокруг глаз морщины. Услышав смех, он нахмурился, но промолчал. Вообще-то болтовня за работой не приветствуется, но если поблизости нет начальства, на это смотрят сквозь пальцы.
Почуяв маленькое, но такое драгоценное послабление, мы еще больше веселеем. Я чувствую себя почти счастливым.
Внезапно Билли толкает меня в бок. Я оборачиваюсь.
На палубу вышел лейтенант Дулитл. Всех их я еще не помню по именам и званием, но этого ни с кем не спутаешь: высокий, прямой, будто палку проглотил, лицо бледное, как у покойника. Его недолюбливают все, даже мы, мальчишки, почти не скрываясь, посмеиваемся у него за спиной. Если честно, мне его немножечко жалко, взгляд у него тоскливый, он не прижился на борту, он такой же изгой, как и я сам...
Будто угадав мои мысли, Билли подмигивает и шепчет прямо мне в ухо:
- Хорош? Гляди, пуговица на обшлаге отлетела. Ну что, парень, слабо тебе подойти и сказать ему...
- Нельзя же первым...
- Что, струсил?
- И ничего не струсил, - бурчу я под нос, чувствуя, что попал в ловушку. К нашему разговору уже прислушиваются остальные, все взгляды устремлены на меня. Кто глядит вопросительно, кто с насмешкой, кто со скукой и презрением, как бы говоря : да нет, где ему...
И тогда я поднимаюсь с колен. Тщательно отряхиваю штаны. И, подталкиваемый взглядами зрителей, медленно направляюсь к Дулитлу.
Он встречает меня настороженным взглядом, чуя недоброе, но отступать поздно, на него уже смотрят все. На миг я ощущаю слабый укол совести, но стараюсь не обращать внимания. Офицер и правда выглядит жертвой, и теперь уже во мне самом просыпается азарт.
- Прощения просим, сэр, - заявляю я с показным смирением, но пялясь на него во все глаза, - у вас на обшлаге пуговицы не хватает...
Он из последних сил сдерживается, чтобы не опустить взгляд на собственный рукав. Тонкие бледные губы сжимаются.
- Да как ты смеешь, - сдавленно произносит он, - дисциплину забыл?
- Никак нет, сэр, - нахально заявляю я, подбадриваемый взглядами товарищей, - не забыл.
- И что же такое, по-твоему, дисциплина? - спрашивает он, сверля меня глазами.
Я оглядываюсь и лихо подмигиваю Билли и остальным: знай, мол, наших.
- Дисциплина, сэр, это... это вроде как кольцо в носу у быка - хочешь не хочешь, а потянули тебя за него, и пойдешь как миленький...
По палубе рассыпается дружный смех. Но не успеваю я насладиться триумфом, как невесть откуда взявшиеся стальные пальцы стискивают мое ухо и почти поднимают в воздух.
Обладателя пальцев я не вижу, но этого и не требуется. На борту есть только один человек, обладающий такой хваткой.
- Лейтенант Дулитл, - раздается в полной тишине капитанский голос, - попрошу вас заглянуть ко мне в каюту. Минут через пять, вот только черкну записку и отправлю к боцману с этим смелым молодым человеком...

2

... - Сэр, разрешите доложить, юнга Браунинг по приказанию капитана прибыл.
Мне  четырнадцать, кожа обгорела на солнце, на носу веснушки, рыжеватые волосы коротко острижены, голос хриплый от вечной простуды, руки в мозолях и порезах, босые ноги - тоже. Из одежды имеются только широкие короткие штаны и серая рубаха с чужого плеча, с рукавами, закатанными выше локтя. Я переминаюсь на месте из-за неловкости и упорно смотрю себе под ноги.
- Что-то не припомню. Новенький? В глаза смотреть.
Чуть поднимаю голову. Щеки уже горят, хотя тон говорящего вполне ровный и даже дружелюбный.
- В глаза, юнга. Не в подбородок.
Выполняю приказ. Передо мной высокий мужчина средних лет, ладно сложенный, в суконной куртке. Лицо мрачноватое, но вроде бы не злое... Только мне все равно не по себе.
Слухи об этом человеке ходят разные. Говорят, при исполнении своих обязанностей он особо не зверствует, но и спуску, если что, не даст...
Сейчас, похоже, наступило то самое "если что".
Налюбовавшись моей испуганной физиономией, он снисходит до вопроса:
- С чем пожаловал, юнга?
Я молча протягиваю записку, содержание которой мне хорошо известно. Подателю сего отпустить дюжину ударов вполсилы, для первого раза. За нарушение дисциплины и пререкания с начальством.
- Вот даже как, - слегка удивляется он, - и что ж ты такого натворил?
- Заговорил первым... сэр.
- А еще? Маловато пока, на дюжину не наберется. Что еще было, признавайся.
- В ответ на замечание надерзил, - отвечаю я бесцветным голосом, глядя в сторону, чтобы он не заметил слез, уже навернувшихся на глаза.
Мой собеседник хмыкает, пряча улыбку. Должно быть, протокольный стиль ответа его позабавил.
- Да, вот теперь верю, дюжину ты честно заработал... Устав знаешь, юнга?
- Так точно, сэр...
- Знаешь, да плохо, - качает он головой, - будем повторять. А это для лучшего запоминания, - добавляет он будничным голосом, выкладывая на стол плетеную однохвостку, при виде которой меня пробивает пот.
Не глядя на меня, мужчина разминает руки, хрустя суставами, и со свистом наносит несколько пробных ударов в пустоту.
- Ну, что стоишь? Помнишь, что делать положено?
- Д-да...
- Так вперед, спускай штаны и ложись. Вот сюда.
Легко сказать. Ноги будто к полу приросли, горло сдавило так, что не сглотнуть...
- Ну? Шевелись, юнга, пока я добрый. А то ведь добавлю, хуже будет.
Все, дальше тянуть нельзя. Подхожу к рундуку, застеленному парусиной. Решившись, рывком спускаю штаны. Теперь опуститься на колени, животом на крышку...
- Вот так-то лучше. Руки вперед и сложить вместе.
Запястья охватывает шершавая веревка. Не слишком туго, чтобы не давить, но и не вырвешься.
- Молодец. Теперь запоминай. Будешь держаться нормально - получишь только дюжину. Нет - добавлю. Каждый удар считать. На вопросы отвечать четко и сразу. Кричать можно, дергаться можно. Вскакивать - нет, за это тоже добавка. Как понял, юнга?
- Все понял, - тихо отвечаю я, заранее давясь слезами.
- Отставить реветь. Получишь сколько положено, ничего, не ты первый, не ты последний. Прими как мужчина. Понял?
- Так точно, - как ни странно, от его слов и правда стало чуть легче. Ровно настолько, чтобы хватило сил выдержать. Не молча, конечно, какое уж тут молча - но выдержать, дожить до конца, не сломавшись...
- Молодец. Считай.
... Хорошо, что я ждал удара - и сумел сдержать крик. Раздался резкий свист, зад обожгло, как огнем - но пока еще терпимо...
- Раз.
- Прекрасно. А теперь скажи, юнга, чем взрослый мужчина отличается от мальчишки?
"Тем, что с него штаны не снимут за любую провинность", - очень хочется мне сказать, но я благоразумно сдерживаюсь.
- Не могу знать, сэр...
- Тем, что мужчина умеет платить по счетам.
И тут же снова свист, удар, уже сильнее, и я начинаю скулить. Но, опомнившись, поспешно произношу:
- Два.
- То-то же. А если мужчина знает, что расплатиться не сможет, то не станет и в долги залезать, верно?
Ох, вот теперь уже серьезно... От третьего удара я вою в голос. Только через полминуты удается выдавить :
- Три...
- Так держать. А теперь ответь, юнга, что по уставу ты должен делать, пока к тебе не обратились?
- А-ааа! Четыре. Молчать должен...
- И слушать, что говорят. Так?
- Да... ой, больно...
- Это еще не больно.
- Ооой...
- Отставить. Дальше. Если к тебе обратился вышестоящий, что полагается делать?
- А-ау!! Пять...
- Что полагается, спрашиваю?
- Отвеча-ать... ой...
- Правильно. А как отвечать? - Свист, удар, я ору изо всех сил:
- О-ааа-у!!! Шесть... Ой, не могу больше...
- Можешь, можешь... Ну?
- Отвечать... по уставу...
- Именно. А посторонние разговоры при этом допускаются?
- А-а-а!!! Ой... Семь... никак нет, сэр...
- Умнеешь на глазах, давно бы так. А теперь давай повторим пройденное. Для чего ты здесь?
- А-ааа! Восемь... Сэр, ну хватит, пожалуйста, я все понял...
- Нет, еще не всё. Ты здесь, чтобы учиться. Ясно?
- Яс... Оооой... девять... ой, больно...
- А как же, больно. Ничего, запоминай. Долгов наделал? Знал, чем придется платить?
- Зна-ал... Мама! Аай... десять...
Я давно реву в голос, не стесняясь, чего уж там.
- Правильно. Ничего, поплачь, полезно. Для запоминания. Кто слова понимает, того словами и учат. Будешь слова понимать - больше ко мне не попадешь. Понял?
- П-понял... Не надо больше, пожалуйста...
- Что значит не надо? Назначена дюжина, так дюжину и получи, не увиливай. В другой раз подумаешь, влезать ли в долги или не стоит... Запомнил?
- Аааай! Одиннадцать... запомнил... Хватит...
- Хорошо. А теперь последний, для закрепления...
- ААААА! Ай, больно... больно... двенадцать...
- Молодец, нормально выдержал. Все, давай руки. Сам встанешь?
- Угу...
- И запомни: не захочешь - больше с тобой не увидимся. На, выпей водички, герой.
Я жадно припадаю к кружке. Он терпеливо ждет.
- Ну? Будешь еще рот открывать не по делу?
Я энергично мотаю головой, не чая поскорее убраться из этих гостеприимных стен.
- Порядок, - кивает он, - усвоил, вижу.
И улыбается, чуть заметно, углом рта:
- А теперь - иди и не греши...

3

Оказавшись за дверью, я решительно вытираю рукавом глаза и нос. Пальцами приглаживаю волосы. И двигаюсь к трапу наверх, тихонько подвывая на ходу: идти мне больно. Вот впереди замаячило яркое пятно солнечного света - выход на верхнюю палубу.
Я невольно зажмуриваюсь. Тут точно точно так же светло, тепло и свежо, как полчаса назад. Значит, пока я был там, в другом мире, с тонкими деревянными переборками, широким низким рундуком и жуткой болью ударов, здесь, наверху, ничего не изменилось. А веселья так даже прибавилось.
Меня явно ждали. Побросав работу, стайка хихикающих мальчишек толпится у трапа.
- Глянь, ребята, адмирал Нельсон собственной персоной, - радостно приветствует меня Джон. - Какая честь для нас, сэр...
- А ты у нас парень голосистый, - одобрительно кивает Сай, - вон как верхние ноты выводишь, мы тут прямо заслушались... Сколько ему влепили, Боз?
- Дюжину, в точности, - отвечает добродушный толстяк Боз, расплываясь в улыбке, - сам считал. Такой стоял визг - и не хочешь, а услышишь...
Я стою как громом пораженный, потом растерянно поворачиваюсь к Билли, который один из всех до сих пор не проронил ни слова.
- Билли... ну вы чего...
- А это кто, парни? - произносит Билли с искренним удивлением, обращаясь к остальным, - что-то не припомню... - и снова смотрит на меня, - вы заблудились, юная леди? Отстали от гувернантки? Так не взыщите, если что, мы ребята простые... ну иди сюда, милашка, не ломайся,- и, подмигнув мне, под общий смех награждает смачным поцелуем кончики собственных пальцев.
И тут я совершаю огромную глупость - развернувшись, всхлипываю и со всех ног бросаюсь бежать - вперед, без дороги, не глядя, не думая - лишь бы прочь от этого позора.
Радостное улюлюканье, доносящееся мне вслед, подтверждает, что представление прошло без сучка без задоринки.

4

Мне четырнадцать, и больше всего на свете я боюсь насмешек в свой адрес. Даже случайно услышав за спиной смех, я вздрагиваю, уверенный, что это надо мной.
Гордыня - смертный грех, но боюсь, я предпочел бы быть обвиненным в самых страшных преступлениях, включая смертоубийство и государственную измену, только бы не в том, что я чего-то не умею, не знаю или не могу. Чего-то такого, что положено уметь, знать и мочь всем.
Забившись в один из многочисленных закутков артиллерийской палубы, я просидел там до сумерек.
Жизнь кончена. Я всегда знал, что окажусь ни к чему не пригоден, если сунусь в настоящий, суровый большой мир. Ведь не зря, завербовываясь на флот, заранее готовил себя к поражению. К тому, что все кругом сразу поймут, какой я на самом деле слабак и трус. И надеялся, и молился, чтобы каким-то чудом этого не случилось...
Случилось.
Странное дело, я не плакал. Смирно сидел в дальнем уголке позади зачехленной пушки, то на корточках, то прямо на полу, время от времени меняя позу, а пару раз вставал и делал несколько шагов туда и обратно, чтобы размять ноги. Я был совершенно спокоен и точно знал, что сделаю с наступлением темноты.
Как, уже пора? Как скоро, нет, нет, я еще не готов... Тьма не сгустилась как следует, подождем еще... Опять струсил, баба ты, а не мужчина, прав был Билли, так тебе и надо. Назначено, так получи, так сказал боцман. Чем взрослый мужчина отличается от мальчишки... Решил, так выполняй, не увиливай... Пусть они все поймут, что натворили. Пожалеете еще, да только поздно будет, ребята, я уже на дне, не взыщите... и убиваться по мне все равно никто не станет...
Почему-то чем больше я приводил подобных аргументов, тем меньше они меня убеждали. Еще минута-другая - и моя решимость испарится, как роса в знойный день.
И тогда, точно как давеча на палубе, я встал, отряхнул штаны (больно...) Подождал, пока в отсиженных ногах перестанут бегать мурашки, и медленным шагом двинулся к трапу, ведущему наверх.
Темно. Свежо. После духоты пушечного дека соленый морской воздух показался сладким. Скорее, скорее, пока не передумал... С трудом ориентируясь в темноте, я наощупь двинулся по настилу, пару раз чуть не полетел с размаху, зацепившись за канаты, больно ударился босой ногой обо что-то твердое и зашипел сквозь зубы. Последнее слегка меня отрезвило, напомнив, что мне предстоит вынести через пару минут - и каким пустяком покажется тогда боль в ноге... Я стиснул челюсти и представил себе ухмылку Билли. Это помогло. И вот наконец преодолен остаток пути до фальшборта, где я остановился, чтобы В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ передохнуть...
- Не спится, юнга?
Я так и подпрыгиваю на месте, когда знакомый голос раздается в паре ярдов за спиной.
- Думаешь, удерживать стану? Давай, сигай за борт, как задумал. А может, тебе помочь?
Две мощные руки подхватывают меня, как пушинку, и поднимают над планширом, чтобы сбросить туда, далеко вниз, в черную мокрую рычащую пасть, только и ждущую очередной жертвы...
Откуда вдруг силы взялись - я забился в его руках, как сумасшедший, хрипло закричал раз, другой - и тут наконец-то хлынули долгожданные слезы...

5

- Два часа прождал тебя, паршивца, весь табак у меня вышел... Вот добавлю тебе сейчас за все подвиги...
Я еще ниже опускаю голову. Мы с моим собеседником сидим в его каюте, причем под мой многострадальный зад заботливо подстелена его куртка. Я только-только отошел от пережитого потрясения. Меня колотит легкий озноб, зубы стучат, на щеках сохнет забортная вода вперемешку со слезами.
Мистер Найджел (вот я и узнал его по имени) окидывает меня критическим взглядом :
- Ладно, - решает он, - с этим успеется, пускай пока старое заживет. А вот поговорить придется. Как тебя, кстати?
- Бобби... сэр...
- Вот так-то лучше. А то, понимаешь, невежливо получается - учишь человека уму-разуму, а вы с ним друг другу даже не представлены... Ну что, Бобби, какого черта ты собрался топиться? Нет, я знаю, что у вас было на палубе, тот вахтенный мой приятель... Но неужели ты правда решил, что кто-то по тебе станет плакать?
- Не думал... сэр... только я в толк не возьму никак, чего это они... а Билли... сам же мне велел - поди и скажи... а теперь...
- Билли твой - паскуда, о нем говорят, что пойдет далеко, и это правда, готов подтвердить... Надо же, совсем еще мальчишка, а уже знает, как вертеть ближним...
- Да нет, он правду сказал, сэр, я же кричал тогда, как резаный... на палубе и то услышали...
- Ну да, а как было не кричать? Я свое дело знаю. Для того и наказывают, чтоб остальные слышали и на ус мотали.
- А что же он тогда...
- Да ему только того и надо. Он тебя на слабо взял, неужели не понимаешь?
- А что же я мог сделать, сэр? Воля ваша, но не позориться же было перед всеми...
- О да, позора ты избежал, это в точку. Тебе велели, а ты и пошел, как дурачок. Обидел беднягу Дулитла, а ему здесь и так несладко живется... А как посмеялись над тобой, ударился в бега.
- А куда же было деваться, сэр... Я и так тут новенький, все в куче, а я сам по себе... Думал, здесь так положено, ну что проверяют так, трус я или нет. Думал, не испугаюсь - так примут в компанию...
- Приняли?
Я подавленно молчу.
- То-то же. Ну, что дальше делать будешь, парень? Умирать, я так понимаю, ты уже раздумал. Выбор у тебя теперь невелик - или снова отвоевать себе место, или... Тебе хоть возврашаться есть куда?
- Ну... не очень, сэр.
- Дай угадаю. Из дома сбежал? С отцом не поладил? Или...
- С мачехой.
- А-а... ну и что, так уж прямо туго пришлось, что хоть беги? Что-то любишь ты бегать, парень. Не надоело?
Ответить мне нечего.
- Ладно, - машет он рукой, - после поговорим. Ложись, до утра немного осталось. А завтра решим, что с тобой делать...

--------------------------
продолжение следует.

2

6

Мне четыре. На стул я влезаю в два приема. Крышка обеденного стола лежит вровень с моей макушкой. Потолок можно разглядеть, только запрокинув голову до отказа. Я ниже ростом, чем отец, Мэри и другие взрослые, и намного -  раза в два с половиной. Не очень-то выгодная позиция, как подумать. Но я уже большой. Я привык и почти не теряюсь.
Сейчас я бегаю на улице, с двух сторон зажатой домами, один из которых - мой собственный. Я один, как большой, эту привилегию я отвоевал себе совсем недавно. На мостовой пыльно, жарко, но кто обращает внимание на такие мелочи. Зато можно идти, куда хочешь, или бежать сломя голову, или скакать на одной ножке. Можно ( опасливо оглядевшись по сторонам) снять башмаки и пройтись босиком. Можно корчить рожи, высовывать язык и оттягивать веки пальцами, изображая чудовище из сказки. И никто не одернет, не пригрозит, не уведет домой в наказание за шалость. Я впервые начинаю смутно понимать, что такое свобода.
Сегодня меня поразила услышанная фраза из Библии. Читала, как всегда, Мэри, она у нас строго следит за соблюдением правил и каждый день прочитывает по главе. Память у меня хорошая, и кое-что я уже мог бы повторить. Но меня не спрашивают.
Глава была про Моисея. Когда он был совсем маленький (меньше меня), его подкинули в чужую семью. Моисей вырос среди чужих людей, а его родных (так мне объяснили слово "соплеменники") эти чужие обижают, бьют и заставляют много работать. Прямо у него на глазах.
"И ТОГДА ОГЛЯНУЛСЯ МОИСЕЙ ТУДА И СЮДА, И, ВИДЯ, ЧТО НИКОГО НЕТ, ВЗЯЛ КАМЕНЬ И УБИЛ ЕГИПТЯНИНА".
Значит, тоже боялся, что влетит, размышляю я, прыгая на правой ноге и поддевая камешки пальцами левой, потому и огляделся сперва... ведь уже совсем большой был, кого ему было бояться... а вот поди ж ты...
И вдруг из пыли прямо передо мной выныривает шестипенсовая монета. Старая, потускневшая. Я в восторге замираю над ней, как золотоискатель над только что обнаруженной жилой.
Шесть пенсов. Целое состояние.
Поспешно отряхиваю босые ноги, обуваюсь и, подобрав монету из пыли, зажимаю ее в кулак.
Нет. Так ненадежно. Отнимут или потеряю. Горький опыт относительно как первого, так и второго у меня уже имеется.
Домой.
Запыхавшись, вбегаю в дом. Проскальзываю мимо дремлющего в кресле отца к себе в детскую. И надежно прячу монету глубоко под подушку.
С тем чтобы назавтра ее нашла Мэри, перестилающая мою постель.
- Где ты взял деньги?
- Нашел, - отвечаю я в сотый раз, но, видя, что мне не верят, постепенно и сам готов усомниться в своих словах.
- Нашел? Прямо на улице?
- Да, - киваю я, уже точно уверенный, что наврал. Или перепутал. Я иногда ошибаюсь в том, в чем легко ориентируются взрослые. Могу что-то забыть или пропустить мимо ушей. Значит, делаю назло. Другие мальчики никогда не ошибаются. Я ведь прекрасно могу все делать правильно, как полагается. Но не хочу. Потому что рос без матери и меня избаловали. Так говорит Мэри, а значит, это правда.
- Я подсчитала расходы, как раз не хватает шести пенсов. Ты украл их у меня из стола?
- Нет, - цепляюсь я за соломинку, - я не крал. Я нашел.
- Опять? Обмануть меня хочешь? Не надейся, - она машет пальцем у меня перед носом, чего я боюсь до дрожи, но отодвинуться не смею, - я-то все вижу. Думаешь, можешь лгать мне, потому что я тебе не родная мать? Или ждешь, что отец вступится? Раз ты сирота, так решил, что тебе все можно?
- Нет, - шепчу я еле слышно, уже зная, что будет дальше.
- А если нет, поди сюда. Живо.
Я реву в три ручья и не двигаюсь с места. Это не поможет, проверено, но так почему-то легче. Нужно сразу показать, что очень боишься. Зажмуриться и не смотреть. Нужно плакать, просить прощения и хватать Мэри за руки, когда она тянет к себе, зажимает голову коленями и спускает штанишки. И визжать изо всех сил, когда сзади обжигает кошмарная, невыносимая боль, берущаяся неизвестно откуда и от этого еще более страшная. Главное - кричать погромче, чтобы заглушить этот проклятый страх, чтобы не слышать, не думать, не чувствовать...
Отец не вступается. Даже в самый ужасный момент, перед началом наказания, я ощущаю его молчаливое одобрение. И даже, кажется, понимаю, о чем он думает. Воспитывать детишек - дело женское. Мэри наверняка видней, что делать, к тому же и правда избаловали мальчишку. Мужчины в такое не вмешиваются.
- Проси прощения.
- Простите меня, матушка, я больше никогда не буду лгать.
- И красть, - напоминает мне Мэри, не вполне удовлетворенная ответом.
- И красть, - поспешно добавляю я, свято уверенный, что действительно украл.
"В следующий раз надо сразу признаваться, - проносится у меня в голове, когда мне наконец позволяют вернуться к себе в детскую, - обязательно, даже если не знаю наверняка. Мог ведь и правда забыть."
Назавтра Мэри находит недостающий шестипенсовик в ящике комода.
Но это ничего не меняет. Я точно знаю, что вчера украл и солгал.
Потому что так сказала Мэри, а значит, это правда.

7

Наступила эпоха разочарований.
Мне уже семь. Мои представления о мире сильно изменились.
Теперь я знаю, что существует смерть. Правда, со мной такого стрястись не может, но вот отец, Мэри... Иногда я готов плакать с горя, что они такие старые и скоро умрут. А иногда, после очередной неприятности, я прячусь в дровяном сарайчике позади дома и, замирая от сладкого ужаса, желаю им смерти. Сейчас это самое жгучее из доступных мне удовольствий. Все запретное притягательно вдвойне.
Я узнал, что родители не всесильны. У Мэри болит спина от работы по дому, ей тяжело поднимать корзины с бельем. Отец поседел, кашляет по утрам, доктор Грей велел ему оставить трубку, но он не слушает и продолжает дымить в своем любимом кремле, сидя  у камина. Это еще одно потрясшее меня открытие - взрослые не соблюдают собственных правил.
Мэри почти не грешит, она добрая христианка. Но все-таки и она любит иногда посплетничать с соседками, перемывая косточки всем знакомым. А это тоже неправильно, она сама говорила.
А еще взрослые обманывают. После одного случая, о котором я не люблю вспоминать, я усвоил, что ловить их на этом не следует, себе дороже. Но никто не может запретить мне прислушиваться к разговорам старших, то и дело замечая, что они опять осквернили уста свои ложью. А если повезет, можно подойти к Мэри, состроив невинную физиономию, и как бы невзначай обронить:
- Ой, матушка, а отец вчера с получки не додал вам шиллинг нечаянно - наверное, забыл ... - и наслаждаться своей минутной властью над старшими. Главное - притворяться убедительно, чтобы сошло за детскую наивность. Родители свято убеждены, что я еще не способен понимать такие вещи, и я, как правило, остаюсь безнаказанным.
Я и сам выучился лгать с таким искренним выражением на лице, что в моей правдивости трудно усомниться. Правда, иногда все-таки могут припереть к стене и разоблачить. Тогда приходится снимать штаны, перегибаться через отцовское кресло и кричать благим матом, клятвенно обещая, что это в последний раз. Ничего не поделаешь, жизнь - она вроде игры, и тут уж как карта ляжет...
Другие мальчишки в школе тоже относятся к таким вещам философски и не придают им особого значения.
- Ну что вчера твой старик, Джон, сильно разозлился?
- Ерунда, пара дюжин подтяжками, я даже не пикнул...
Мы бравируем друг перед другом. Следы родительских внушений служат предметом  похвальбы, наравне с боевыми шрамами, полученными в стычке с соседней улицей или при падении с дерева. Мне тоже есть чем похвастаться, и я очень этим горжусь.
Особой доблестью среди моих товарищей считается самому нарываться на неприятности. Скажем, надерзить учителю (но на это решаются немногие, цена несоразмерно высока.) Или залезть в сад к начальнику полиции, у которого самые свирепые псы в округе. Отказаться от участия в такой затее - значит выставить себя маменькиным сынком, и приходится идти вместе со всеми, даже когда не хочется. А если тебя не застукали вместе с остальными, нужно явиться к учителю и заявить:
- Сэр, я был с ними.
Иначе ты предатель, и все от тебя отвернутся.
Дома труднее, чем в школе, потому что тут остаёшься со своим страхом один на один. Зато я научился при необходимости внушать себе что угодно. Если повезет, это помогает держаться убедительно и избежать расправы. Нужно только крепко зажмуриться и повторить про себя сто раз: "этого не было, не было, это все неправда".
По иронии судьбы, именно это заклинание мне и пришлось выкрикивать недавно, рыдая в привычном положении вперегиб через кресло. Говорил я чистую правду, но мне не поверили. Кажется, речь в тот раз шла о подозрительно понизившемся уровне содержимого в графине с настойкой, запертом Мэри в кухонном шкафу. А когда выяснилось, что руку к графину приложил не я, а отец, она, слегка смутившись, утешила меня следующим доводом:
- Ничего, это тебе на будущее.
Полночи, захлебываясь слезами, я вынашивал план мести, но наутро обнаружилось, что я захворал, а за время болезни обида успела осесть на дно души мутноватым осадком, вроде того, что плескался в графине с настойкой.
Моя вера в незыблемость установленного в этом мире порядка окончательно дала трещину, когда спустя пару месяцев мне удалось так ловко стащить на кухне ломоть пудинга, что этого не заметили не только в момент преступления, но и никогда впоследствии.
Впрочем, может быть, я просто поторопился с выводами, и эту кражу мне еще когда-нибудь припомнят, наряду с прочими моими грехами - там, в долине Иосафата, "когда предстанут небо с землей на Страшный господен суд".

8

- Кто смеется в этой жизни, наплачется в следующей.
Это выражение не из Святого писания, но, право же, именно его Мэри могла бы изобразить на одной из своих самодельных вышитых салфеточек и повесить в гостиной на  видное место.
Мне десять. Родительский дом стал неуютен.
Прямо этого никто не говорит, но само собой разумеется, что угрюмость - добродетель, а веселье - грех.  "Веселыми девицами" в городе называют шлюх. "Веселым кварталом" - район портовых притонов. Само это слово звучит как бы не вполне пристойно для доброго христианина.
Когда Мэри и отец ( в последнее время - все реже и реже) пребывают в хорошем расположении духа, я тоже чувствую себя вправе поболтать и посмеяться. Тут главное - вовремя понять, куда ветер дует, иначе... нет, не накажут, по посмотрят так, что почувствуешь себя деревенским дурачком, веселящимся на похоронах.
В школе я один из первых по правописанию, а еще у меня хорошая память, могу пересказывать прочитанное страницами..
- Не спеши радоваться, - отрезвляет отец, - кому это нужно, баловство... Лучше бы счетом занимался. Мне же тебе дело передавать. Или думаешь, я тебя до старости кормить буду?
У отца столярная мастерская, он готовит меня в преемники. Значит, нужно научиться вести дела, быстро считать в уме, а главное, пора уже самому смекать, что делать, без подсказки. Господи, ну как же, как?!
- Тупой, нерасторопный, сколько мне с тобой биться, скажи на милость? О чем опять мечтаешь?
В отцовском голосе нет злости, только досада и раздражение. Я расту не таким, как надо. Этих его слов я боюсь больше всего, они страшнее любой порки. Это значит, что я просто-напросто зря родился на свет.
Я плачу по ночам, проклиная себя за глупость. Мечтаю исправиться. Клянусь стать сообразительным, научиться разговаривать с клиентами, примечать, кто чего хочет и как кого нужно уговаривать, чтобы заказал у нас, а не у соседа. После каждой неудачи я ненавижу себя и мечтаю умереть.
Привыкнуть к этому невозможно, но удается забыть на время. Отвлечься, забить голову другим, тайком улизнуть из дома, удрать с ребятами в порт.
Это особый мир, совсем не похожий на наш. В доках все огромное, грязное, зловонное, таинственное и пугающее. Грохот, звон, беготня, таскают тюки с товарами, бревна, штуки парусины. Пробегают грузчики, шатается пьяная матросня, солдаты, вербовщики, проститутки. Они хохочут, орут песни, не смущаясь произносят вслух такие слова, за каждое из которых Мэри заставила бы меня вымыть рот с мылом. Мы в восторге, раскрыв рты, любуемся этим миром, не знающим, как нам кажется, ни страха, ни уныния, ни осточертевших запретов на каждом шагу. Рыжая подвыпившая красотка, проходя мимо, подмигивает мне, я краснею до ушей, но в душе счастлив. Здесь - настоящая жизнь.
После вылазки, ошеломленные увиденным, мы валяемся на траве позади доков.
- Счастливые эти моряки, а, Джон?
Тринадцатилетний Джон сплевывает сквозь зубы:
- Счастливые? Это они на суше расхаживают пьяные, сорят деньгами и девок лапают. Море - оно хуже каторги. По суткам, бывает, не спят, работа на убой, кормят всякой дрянью, потому что кок - жулик, половину денег себе в карман кладет. Служба опасная, калекой стать - раз плюнуть, а потом пенсию грошовую в зубы и марш побираться на берегу... Бьют все, кому не лень, ни за что ни про что... А за провинность и вовсе шкуру спустят... Я с ними толковал, знаю.
- Так что же люди туда идут? - растерянно спрашиваю я, подавленный его напором.
- Да идут вот. Такие дела. Я, наверное, тоже через годик в юнги подамся. Всё лучше, чем в городе. Глядишь да повезет, бывает, что и до офицера дослуживаются. Меня звали уже, говорят, крепкий, подойдешь...
Уже стемнело.С опаской пробираюсь домой по плохо освещенным улицам. Дома меня встречает кладбищенская тишина. Отец угрюмо сидит с кружкой в кресле у камина. Мэри яростно вышивает на салфеточке очередное благочестивое изречение. Моего появления просто не замечают.
- Матушка...
Тишина в ответ.
- Матушка, простите, я заигрался... не заметил, как стемнело...
Мэри наконец поворачивается ко мне. На ее лице выражение мрачного торжества.
- Я всегда знала, что ты только о себе и заботишься, - произносит она размеренно и спокойно, - а что родители с ума сходят, куда ты пропал, тебе и горя нет. По дому дел невпроворот, в мастерской тоже, ну так пусть отец за тебя работает. А ты веселиться будешь. Так?
- Матушка...
- Твердила я отцу, что тебя избаловали, а он слушать не хочет. Как же, один сын в семье, любимчик...
- Да говорено уже сто раз, - неожиданно срывается отец, - сколько можно повторять, женщина?
Но Мэри безошибочно чувствует, что сегодня - ее день, и намерена насладиться им сполна.
- Повторить и сто раз не много, - отвечает она, - если слова верные, а слушать их кое-кто не желает...
- Заткнись! - выкрикивает отец и, со звоном швырнув кружку на пол, встает и хлопает входной дверью.
Мэри смотрит на меня с грустью. И это новое выражение ее лица пугает еще сильнее, чем давешнее.
- Видишь, до чего ты отца довел, - произносит она с укором, - а у него сердце больное, доктор волноваться не велит.
Я чувствую, что она права, я - последняя скотина, и из-за меня отец теперь умрет. Правда, сорвался он после ее собственных слов, но какая разница. Виноват все равно я.
В ужасе смотрю на нее. Потом перевожу взгляд на опустевшее отцовское кресло.
И вдруг сам, без команды, подхожу к нему. Заученными движениями раздеваюсь и нагибаюсь через подлокотник.
Впервые в жизни во время наказания я не издал ни звука.
Есть вещи страшнее розги. Например, больная совесть.
И пока не утолишь эту боль, жить дальше нельзя.
Кажется, я стал взрослым.

9

Мне тринадцать. На улице весна.
Что-то новое происходит в мире и во мне.
Я стал еще более рассеянным, чем раньше, и никакие наказания не в силах исправить этого. Что до нотаций, на них я просто перестал обращать внимание. Чем сильнее меня ругают, тем меньше это трогает. Видно, привык.
За зиму я вырос на два дюйма, плечи раздались, голос начал ломаться, над верхней губой появились первые волоски. Кроме того, со мной еще кое-что происходит, чего я очень стыжусь и стараюсь об этом не думать.
Настроение скачет вверх-вниз, то хочется петь, хохотать и валять дурака, то вдруг тянет забиться куда-нибудь подальше в угол и плакать без причины. Но я и раньше был не таким, как надо, поэтому все происходящее, похоже, не удивляет Мэри и отца. Видно, ничего другого от меня и не ждали.
Я стараюсь как можно меньше времени проводить дома. Это было встречено тем же молчаливым неодобрением. Даже стоя спиной, я лопатками чувствую осуждающие взгляды родителей. Впрочем, им и самим несладко живется.
Иногда отец срывается на Мэри по мелочам, и даже мне ясно, что дело того не стоит. В такие минуты я ее жалею, уж очень несчастный у нее становится вид. Раз или два я даже пробовал вступаться, но только сделал хуже. Теперь просто стараюсь улизнуть при первых признаках надвигающейся грозы.
Но чаще Мэри сама выступает в роли судьи, и это куда тяжелее. Она никогда не повышает голоса, но, кажется, именно в это время я начинаю понимать отца. Невозможно поверить, что вот из-за этой непреклонной немезиды с железными нотками в голосе я вчера посмел ему возражать и заработал отменную трепку.
Впрочем, переступив порог, я тут же выбрасываю все огорчения из головы. Мои мысли заняты другим.
Она живет в двух кварталах от моего дома. Ее зовут Джун.
Моя ровесница, она уже не преминула обзавестись всем, что полагается настоящей женщине. Ужасно хочется подойти к ней поближе, но я не смею. Ибо при одном виде ее пышущего здоровьем, налитого тела начинаю чувствовать ТО САМОЕ. То, что впервые произошло со мной пару месяцев назад и с тех пор еще повторялось, каждый раз застигая меня врасплох. Больше всего на свете я боюсь, что она об этом догадается.
А сегодня утром я проснулся на мокрой простыне.
К несчастью, мне не удалось скрыть это от Мэри, да я и не знал, что нужно скрывать.
Она ничего не сказала, но на ее лице можно было читать, как в раскрытой книге. В одну секунду я понял, что навсегда опозорен, что я, наверное, больной или сумасшедший, и место моё теперь среди тех грязных калек с лицом, покрытым язвами, которые не однажды попадались нам с ребятами в порту. Указывая на них, парни постарше понижали голос и шептали странные слова, смысл которых до недавнего времени был мне непонятен :
- Вот до чего бабы доводят, гляди-ка, бедолага...
С твердым намерением лишить себя жизни я выскакиваю за дверь, босой и полуодетый, на ходу застегивая рубаху. Мчусь сломя голову, не зная куда, сворачиваю на крайнюю улицу, ведущую к вересковой пустоши...
И налетаю прямо на нее.
В то, что происходит дальше, мой рассудок отказывается верить. Чуть пошатнувшись от толчка, Джун охает и смеется, весело, заразительно. Зубки у нее кривоватые, рот большой, что немного ее портит, но я даже не замечаю этого, потрясенный мгновенным перенесением из ада в рай.
Оглушенный и ослепленный, я стою перед ней, разинув рот, но почему-то знаю, что смеется она не надо мной.
И счастье на этом не кончается. Нимало не смущаясь, Джун делает шаг вперед и кладет мне руки на плечи.
В следующую секунду ее зубы чуть лязгнули о мои, губ и языка коснулась горячая волна расплавленного меда, заполнила рот, проникла в горло, в грудь, в каждую частицу ошалевшего тела...
Я почувствовал, что прощен, прощен навеки, и страшное обвинение, брошенное Мэри, снято с меня окончательно и бесповоротно.
Я имею право жить и, возможно, даже еще когда-нибудь в жизни хоть раз вновь испытать ЭТО.
Потому что ТАКОЕ не может быть неправдой.

10

Четырнадцать. Тоска.
Отец сильно сдал за последний год. Кашляет и все реже встает на ноги. Почти все время он проводит или в постели, или, если чувствует себя получше - в кресле у камина. В жизни бы не подумал, что стану тосковать по тем временам, когда он был здоров - но вот пришлось...
Самая страшная власть - женская. Теперь я в этом убедился. Если отец, бывало, в случае моей вины ограничивался короткой выволочкой, то Мэри прежде вытянет всю душу разговорами. И будь ты хоть Вильгельм Завоеватель, к концу беседы тебя можно брать голыми руками.
Нечего и говорить, какую из двух метод наказания я бы предпочел - но меня никто не спрашивает.
Для того, чтобы провиниться, достаточно переступить порог дома. Только что, в школе и на улице, в компании сверстников, я был вполне сносным парнем, не хуже других - и вот...
- Роберт.
Знает ведь, что я свое имя на дух не переношу, но никак иначе она еще ко мне не обращалась. Ни разу за все годы.
- Да, матушка.
- Поди сюда.
- Зачем?
- Поди сюда, я сказала.
Деваться некуда. Мелькнуло где-то глубоко в душе желание огрызнуться, но тут же пропало. Подхожу.
- Ничего не замечаешь?
Хоть бы уже выдрала, что ли, с тоской думаю я, озираясь в поисках очередной улики.
- Ничего.
- А ты посмотри как следует.
- Не вижу.
- Конечно, не видишь, до дома ли тебе сейчас, все мысли о другом...
Господи, молю я про себя, только не это.
- Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме?
Каменею и отворачиваюсь, чувствуя, как лицо заливает краска. В том, что сейчас у меня на уме, я даже самому себе не рискнул бы признаться. Неужели и правда знает?
- Покраснел. Правильно. Есть из-за чего. О девках думаешь. Мерзость какая, прости меня господи, ну как на это тянуть может, ума не приложу... У всех мальчишки как мальчишки, за что нам одним такое наказание...
Мне хочется крикнуть, что это неправда, что и Джек, и Генри, и все остальные в компании только об этом и говорят, да еще какие байки похабные травят, от которых, услышь их Мэри, ее бы точно кондратий хватил... Но привыкший к повиновению рассудок шепчет мне, что старшие не могут ошибаться, что все это, несомненно, так и есть, просто понять всех тонкостей мне не дано... что не одним боком, так другим все равно выходит, что она права, и я один такой испорченный.
Джун уже не живет по соседству с нами, куда-то сгинула, и даже собственные родители не желают о ней говорить. И больше некому вернуть мне былое ощущение правоты. Ненадолго, на полчасика. Старым, проверенным способом, в их дровяном сарайчике, на соломе, с веселой возней, под шорох и смешки, вырывающиеся из зажатого ладошкой большого рта... Губы в губы, грудь в грудь, и... и все остальное тоже.
- Роберт!
Вздрагиваю, как вор, застигнутый на месте преступления.
- Ты знаешь, что от этого бывает?
- О чем вы, матушка? Я в толк не возьму...
- Все ты понимаешь, только слушать не хочешь. Сто раз тебе говорено, ну так ты же у нас самый умный, лучше взрослых знаешь, что к чему... А как заработаешь спепоту или паралич, или еще что похуже, вспомнишь мои слова, да поздно будет.
Нечто подобное я уже слышал. Приятели и сами такое рассказывали, у Олли отец аптекарь, у него в шкафу книги всякие по медицине, там прямо так и написано, что бывает от ЭТОГО - слепота, слабоумие, язвы по всему телу, как это... сифилис. Да еще и с рисунками, но их, ребята, вы не видели, и слава богу. Вот о чем шепчутся мои ровесники между собой, продолжая, впрочем, предаваться и ЭТОМУ главному греху, и всем остальным рангом пониже.
Значит, никуда от этого не денешься, но надо делать вид, что ничего не происходит. Так все делают, а мне что, больше всех надо?
- Ничего я не делал, матушка, правда...
- А за ложь еще получишь. И ведь как лгать научился, в глаза глядит и глазом не моргнет...
Вот тут она права, ничего не скажешь. Да при такой выучке кто угодно бы научился, но вслух я этого благоразумно не произношу. Хватит мне, чувствую, и остального.
И тут, устав ждать, пока я поумнею, Мэри со вздохом указывает на пустой мешок в углу, возле каминной решетки.
- Кто обещал вчера угля купить? Может, я? - снисходит она наконец.
- Ой, матушка, я нечаянно, забыл просто, - начинаю я оправдываться, в душе рад-радешенек, что скользкая тема закрыта. До следующего раза.
- Все ты помнил, да надеялся, что я забуду. Опять лжешь. Что же, отец болен, теперь я за тебя в ответе. Я и позабочусь, чтобы тебя отвадить от этого. Готовься.
И вот снова, судорожно стискивая подлокотник кресла, я в тысяча первый раз учусь любить правду. И в ответ на ее задыхающееся:
- Будешь врать? - ору что есть силы чистейшую ложь:
- Не буду! Не буду! Не буду!

11

- Сынок.
Я застываю на месте, услышав отцовский голос. Впору усомниться, ко мне ли это обращаются. Но, кроме нас двоих, в спальне никого нет.
- Подойди ближе.
Отец уже больше месяца не встает. Дела в мастерской пришли в упадок. Но это меня не очень заботит. Я привык, что жизнь идет, как всегда, в доме невесело, конечно, ну так и раньше было не очень-то... А куда денешься. Все так живут, без особых радостей, но и без бурь, способных навсегда разметать семейный очаг. Я свято убежден, что это будет продолжаться вечно.
- Подойди, не бойся.
Удивленный его непривычно мягким тоном, я осторожно приближаюсь к постели.
До чего же он изменился. Боже правый, неужели и меня, меня самого, вот такого, как сейчас, тоже когда-нибудь ждет подобное?
Морщины, седина, впалые щеки. В груди при каждом вдохе нехорошо хрипит.  Исхудавшая рука, равнодушно брошенная поверх одеяла, как чужеродный предмет. Помутневший взгляд останавливается на моем лице.
- Подрос как...
Нет, что-то точно неладно, никогда он не говорил со мной этим хриплым, неумело ласковым голосом. Вдруг ни с того ни с сего защипало в носу. Что со мной, я же закален, одет непробиваемой броней, как черепаха, и каждая стычка с миром наращивает новый защитный слой...
- Отец...
- Слушай, мне говорить больно. Скоро останешься с ней один. Уходи. Завтра же, дальше тянуть не стоит. Нечего тебе любоваться, как я ноги протяну. Лучше сейчас.
- Отец...
- Тихо. Потом. Ящик комода, второй справа.
Выполняю приказ, чувствуя, как дрожат руки. В ящике обнаруживается матерчатый мешочек, серый от пыли. Тяжелый, оттягивает руку...
- Три фунта. Не радуйся, это немного. Пока дома живешь, это одно. А как придется самому платить за платье, жилье, за еду...
- Отец, я не хочу...
Впервые в жизни я сказал ему такое. Раньше моего желания не спрашивали.
- Слушай. В порту пойдешь в контору, спросишь мистера Хендрикса. Запомнил? Скажешь, кто ты. Он тебя пристроит. Проследит, чтобы на нормальное судно, где капитан не зверь и людей даром не калечат. Пока юнгой, а там все в руках божьих. Больше я тебе ничего дать не могу. Старайся, ты у меня с характером уродился, авось не пропадешь...
Последние слова действуют на меня совершенно неожиданно. Слезы сами хлынули ручьем, как у маленького, из носа течет... Слава богу, отец от усталости прикрыл глаза и не видит. Поспешно утираюсь рукавом, стараясь не всхлипывать. Я чувствую, что разговор еще не окончен.
- Наклонись.
Слишком быстро он открыл глаза, теперь уже не спрячешься. Но, странное дело, отец будто не замечает моего позора.
- Ближе.
С видимым усилием рука приподнимается над одеялом. Заскорузлый большой палец проводит черту поперек моего лба. Потом другую - вдоль.
Крест-накрест.
Так в наших краях отец благословляет сына, провожая его в дальнюю дорогу.

--------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-08-08 19:45:09)

3

Часть вторая

12

- Входите, Браунинг.
Прозвучавший над ухом голос заставляет меня вздрогнуть. За всю мою короткую жизнь мало кто называл меня по фамилии. Но сейчас это вовсе не радует - наоборот, пугает до испарины. Это значит, что спрашивать с меня собираются, как со взрослого.
Порог (виноват, коммнгс) капитанской каюты я переступаю впервые. Святая святых на всяком судне. И тому имеется немало подтверждений.
Во-первых, тут просторно. Самая большая роскошь на борту - место. Люди теснятся, как сельди в бочке, очередная вахта в кубрике спит чуть ли не в обнимку, истинного моряка выдает привычка в любое помещение входить чуть пригнувшись, чтобы не удариться головой. А здесь почти хватает места. Узкий стол, четыре стула с гнутыми ножками. Маленькое, но настоящее зеркало на стене. Небольшие витражи в окнах. Длинный рундук. Выгородка с занавеской в углу.
Во-вторых, идеально чисто, даже по сравнению с другими помещениями на судне, где вечно что-нибудь чистят, моют и скребут. Настил под ногами, мебель, переборки - все блестит, как стеклышко. Обстановка скромная, почти аскетичная, но даже мне понятно, что это скромность аристократа, а не бедного арендатора.
За столом трое. Капитан, два офицера справа и слева (когда я только научусь различать нашивки...). И еще сбоку преподобный Уилкс, судовой священник. И все смотрят на меня, отчего становится совсем неуютно.
- Назовите свое полное имя, возраст и место рождения, - капитан, когда разговаривает, всегда смотрит в глаза. А в сочетании с немаленьким ростом, крупной, начавшей тяжелеть фигурой и низким грубым голосом это производит надлежащее впечатление. Неожиданно для себя я начинаю слегка заикаться:
- Роберт Б-браунинг, сэр, четырнадцать лет, из Ливерпуля...
- Клянетесь ли говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?
- Клянусь.
- Где вы были вчера ночью после восьми склянок?
- На... на верхней палубе, сэр, у трапа....
- Почему вы там находились, в нарушение устава? - вмешивается правый офицер.
Что делать? Сказать, что явился туда, оплакивая свой позор и собираясь утопиться? Ни за что.
- Укачало с непривычки, сэр. Вышел наверх, продышаться...
- Откуда вышли?
- Ну так... это... с жилой палубы, где спал... - бормочу я, уже понимая, что разоблачен.
Капитан и правый офицер обмениваются короткими взглядами. Потом первый из них кивает.
- Я предупреждал, что он склонен ко лжи, сэр, - отмечает второй, -  ловили уже пару раз, по мелочи...
Капитан пристально смотрит на меня, будто что-то обдумывая. Я в ужасе жду, что сейчас он махнет рукой, приказывая подвергнуть меня по меньшей мере четвертованию, дабы раз навсегда отвадить от привычки лгать... Но тут неожиданно положение спасает преподобный:
- Прошу прощения, сэр, - произносит он негромко, - будет ли мне позволено вмешаться?
- Слушаю вас, сэр, - отчечает капитан сухо, но без раздражения.
- Я хотел бы сам задать юнге Браунингу несколько вопросов. Разумеется, если это не противоречит правилам, - добавляет он, как бы подчеркивая, что не покушается на командную роль своего собеседника. Между этими двумя явно черная кошка пробежала, вот они и разыгрывают этот спектакль, держась друг с другом безупречно вежливо и предупредительно.
- Не знаю, право, что вам сказать, - задумчиво тянет капитан, как бы не в силах побороть тяжелые сомнения, - это вопиющее нарушение установленной процедуры... а впрочем, извольте.
- Благодарю вас, сэр. Взгляните на меня, мой мальчик.
Вот чего угодно я ожидал, но только не этого. Плохо дело, ласковый тон скверно на меня действует, перестаю владеть собой и могу разреветься... Голос капеллана звучит тихо и доброжелательно, но его я боюсь почему-то даже сильнее, чем капитанского грозного баритона.
- Вы понимаете, что происходит? Что все ваше будущее и самая жизнь зависят от того, что вы сейчас ответите?
Мог бы и не напоминать...
- Да, сэр.
- Позвольте все же уточнить положение дел. Одного из юнг, Уильяма Берри, ночью находят с проломленной головой на верхней палубе, именно там, где вы, по вашим словам, вчера находились. Кроме того, доктор утверждает, что убийство произошло около половины первого - то есть примерно в то же время, когда там были вы и боцман...
- Да, сэр.
- Кстати, прошу прощения, сэр. Как случилось, что убийца не попытался скрыть следы своего злодеяния и выбросить тело за борт?
- Должно быть, его спугнул вахтенный. Этот болван так заорал, когда наткнулся на покойника, что тут же сбежалась ночная вахта, и убийце было нетрудно смешаться с толпой или улизнуть.
- Благодарю вас. Ну так повторяю вопрос, Браунинг. Где вы находились до того, как поднялись на верхнюю палубу?
- Я... это... я там за пушками сидел, сэр, - иду я на попятный, - внизу.
- То есть на артиллерийской палубе?
- Так, сэр.
- Видели ли вы что-либо подозрительное, поднявшись наверх?
- Никак нет, сэр.
- Встретили кого-нибудь?
- Нет, сэр, никого. Мистер Найджел... Он уже потом появился, прямо у меня за спиной, я и не слышал ничего...
- Скажите, Браунинг, он пытался сбросить вас за борт?
- ЧТО?
- Тихо, тихо. Вам был задан вопрос. Он поднял вас над планширом? Да или нет?
- Да, но...
- Благодарю вас, достаточно.
- Но он же не за этим... - задыхаюсь я от возмущения, - он хотел...
- Юнга Браунинг, - доброжелательно интересуется капитан, - что вы должны делать по уставу, пока к вам не обратились?
- Молчать, сэр...
- Так ступайте и возвращайтесь к своим обязанностям. Если понадобитесь, вас позовут...


13

Не успеваю я выйти на палубу, как немедленно оказываюсь в плотном кольце мальчишек. Но, к моему немалому удивлению, смотрят на меня совсем не так, как вчера. Теперь в их глазах читается жадное любопытство, страх и возбуждение. Может быть, дело в том, что я теперь герой дня, свидетель в суде, да еще и жертва неудачного покушения. А может - в том, что задававший прежний тон Билли теперь лежит в трюме, зашитый в собственную парусиновую койку, и ждет последней услуги, которую окажет ему судовой священник. И хотя еще свеж пережитый ужас, вызванный этим известием, мне явно льстит всеобщее внимание.
- Ну, парень, рассказывай, о чем они там толкуют? - не выдерживает наконец Джон, оставшийся теперь за старшего.
- Да так, - машу я рукой, незаметно для себя копируя поведение собственного отца, толкующего о политике с приятелями за кружкой пива, - спрашивали, не видел ли я чего на палубе... да как я мог видеть, самая темень, хоть глаз выколи...
Тут я спохватываюсь, что разговор сворачивает на скользкую для меня тему, и спешу исправить дело.
- А еще спрашивали, хотел ли Найджел меня утопить...
- Ясное дело, хотел, - пожимает плечами Боз. - он и Билли грохнул, и тебя собирался, чтоб не донес...
- Вы чего, ребята, - ошарашенно спрашиваю я, - правда думаете, будто он...
- Да ты давай, выкладывай, как дело было, - подталкивает меня Сай, начисто забывший, как вчера сам же радостно свистел и улюлюкал мне вдогонку, - он же не слабак, сам знаю... встречались... Ты как цел остался?
Ребята так и впиваются в меня глазами. И я опять, как давеча с Дулитлом, чувствую, что перед этим общим ожиданием мне не устоять, язык сам произносит нужные слова, а полузадушенный голос совести слишком слаб и неубедителен.
- Ну, - неловко бормочу я, - ничего особенного... Я же мокрый был... Он меня за руку схватил, я и вывернулся...
И тут, на мое счастье, разговор прерывается появлением капеллана. Взглянув на его прямую, как палка, фигуру, на сумрачное лицо и сцепленные за спиной руки, я в ужасе вспоминаю, что натворил. Криво улыбнувшись, бочком отодвигаюсь от ребят и бросаюсь ему наперерез.
От неожиданности он остановливается, лишь на секунду, но я успеваю выпалить:
- Простите, пожалуйста, сэр, за беспокойство... эти джентльмены меня не дослушали, позвольте сказать, как дело было... он же не хотел...
Преподобный бросает на меня испытующий взгляд, несколько секунд колеблется...
- Не здесь. Ступай за мной.

14

Каюта капеллана по размерам больше напоминает не очень просторный платяной шкаф. Одному здесь повернуться еще можно, но пока хозяин не опускается на койку, мне не удается втиснуться следом и кое-как примоститься на узеньком табурете. Мы с преподобным находимся почти нос к носу, что, в общем-то, вполне уместно, учитывая род его занятий, и поневоле способствует искренности в беседе...
- Слушаю тебя, сын мой.
Неудачное начало, мне и так вот-вот откажет решимость, а тут еще это... Может, не стоит? Начальству все-таки виднее, кто я такой тут, в конце-то концов...
- Я слушаю.
Голос звучит у самого моего лица -  ровный, без тени раздражения. Преподобный терпелив от природы и разумно предпочитает не торопиться.
И я не выдерживаю и выкладываю ему всё - начиная с глупой шалости, совершённой напоказ, и кончая утром, когда, проснувшись в каюте Найджела, я не обнаружил его на месте, зато услышал повелительный голос вестового, вызывающего меня на допрос...
- Послушай, мальчик мой, - отвечает преподобный после длительного раздумья, - мне придется сейчас сообщить тебе нечто очень огорчительное о мистере Найджеле... не хотелось бы, но делать нечего. У него на борту дурная репутация. Никто никогда не ловил его за руку, но... упорные слухи сопровождают его повсюду, начиная с предыдущего места службы, которое он покинул при неясных обстоятельствах...
- Дурная репутация, сэр? - потрясенно спрашиваю я, а в животе начинает нехорошо ныть, как от предчувствия беды. Я уже понимаю, что в чем-то страшно заблуждался насчет боцмана, и сейчас более опытный взрослый человек откроет мне глаза...
- Да, именно так.
- Но ведь, сэр... он вовсе не злой человек. Ребята... то есть, виноват, юнги про него говорили только хорошее. Что он не зверь, хоть по должности и держит в руках плетку... что нашего брата щадит и сверх меры никогда не усердствует.
- Ну да... щадит... дитя мое, ты ведь изучал Библию?
- И Ветхий, и Новый завет, сэр, и псалмы наизусть...
- Ну так напомни мне, что было сказано в книге "Бытие", глава девятнадцатая, о пагубных пристрастиях жителей Содома и Гоморры.
Внимательные глаза преподобного глядят прямо в мои, и я чувствую, что случилось худшее, что только могло случиться, что на меня пало страшное подозрение, и остается только ужасаться своей оплошности и стараться как-нибудь заслужить прощение .
Между тем мозг мой как ни в чем не бывало продолжает работать, память услужливо выдает требуемую справку, и губы сами произносят накрепко заученные слова:
"Ещё не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, окружили дом и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы познаем их..."
- Мистер Найджел - содомит, дитя мое. Доказательств этого нет, но слухи, упорные слухи... они не появляются на пустом месте. Что же касается его мягкости по отношению к мальчикам... я думаю, ты уже понимаешь, что я имею в виду. И, к сожалению, у меня почти нет сомнений, что убийство совершил он, чтобы замести следы. А с тобой он был так добр именно потому, что наметил следующей своей жертвой... Ступай, сын мой, и подумай хорошенько о том, что ты сейчас услышал. И не забудь поблагодарить своего ангела-хранителя, который вчера вечером  избавил тебя от большой беды...

15

Я умер, но почему-то продолжаю видеть, слышать и чувствовать.
Оглядевшись вокруг, я с трудом понимаю, что нахожусь на верхней палубе. Но дорога от каюты преподобного до этого места начисто стерлась из памяти. В ушах стоит звон, как от уроненной на пол чугунной сковороды.
Услышанное оказалось просто-напросто выше моего понимания.
Всегда, сколько себя помню, мне хотелось прибиться к чему-то большему, чем я сам, будь то компания приятелей, толпа верующих в церкви или собственная семья. Нужно было найти кого-нибудь умнее себя, сильнее, старше, подражать ему во всем и искать защиты. Жизнь научила меня - иначе пропадешь. Подчиняться чужой воле легко и не зазорно - так надежнее в этом ненадежном мире, в сто раз хуже, если подчиняться окажется некому...
И теперь, наконец, моя мечта сбылась. Я попал в новый мир, где действуют свои законы. Я занимал в нем определенное место. И здесь, на борту, я точно знал, чего ждать от завтрашнего дня, и был надежно защищен от всех напастей. Нужно было только прилежно выполнять свои обязанности.
И вот этот мир зашатался и рухнул.
Примерно так описал бы мои ощущения человек, умеющий подвергать жизнь анализу. Я же телько тупо пялюсь перед собой, не в силах понять, что со мной происходит. Ясно только одно - случилось нечто ужасное. Неправильное. То, чего не должно было случиться.
Найджел, который пожалел меня давеча, который каким-то образом  догадался, что я собираюсь сделать, не поленился выследить ночью и удержать от страшной глупости, оказался...
Не верю. Не хочу верить. Это не может быть, не должно быть правдой. Иначе мне придется снова воевать этим проклятым миром в одиночку. Я не готов к этому.
Боцману светит петля. Показания главного свидетеля говорят против него. И этот свидетель - я.
Значит, нужно что-то делать.
Поговорить. Увидеться с ним и поговорить начистоту. Он наверняка не виноват и сумеет объяснить мне это. Спуститься в трюм и попросить часового ...
Нет, не пустит. Кто я такой... Нужен кто-то другой- выше рангом, благожелательно настроенный... начинаю лихорадочно перебирать в памяти судовую аристократию... Капитан... нет. Преподобный... тоже нет. Офицеры... из них я близко знаком только с лейтенантом Дулитлом... ну уж спасибо, увольте...
Доктор. Вроде бы годится. Поговаривают, правда, что он горький пьяница и сквернослов, но мне в моем положении выбирать не приходится.
Вот только...
Юнге просто так, без причины, заявиться в лазарет - небезопасно, там с ним и говорить не захотят. Доктор такого на дух  не переносит и от выдуманных хворей умеет лечить быстро и надежно. После этого во второй раз еще к никто к нему не совался. Значит, нужна причина.
Воровато оглянувшись ( ТУДА И СЮДА, И ВИДЯ, ЧТО НЕТ НИКОГО...), я начинаю изучать палубу под ногами. Быстро высматриваю в одной из досок, так старательно надраенных вчера пензой, тряпкой и собственными коленками...
Острая щепка. Отстает в одном месте от настила. Вполне весомый аргумент.
Через минуту орудие преступления крепко зажато у меня в кулаке. Через пять - смертельно бледный, с распоротой кистью руки, я вылезаю из закутка за бухтами каната, приютившего меня для совершения проступка, предусмотренного уставом и караемого... не сметь об этом думать, не сейчас...
Через десять - с честно перекошенным от боли ртом, оставляя на настиле кровавые капли, стучусь левой рукой в дверь судового лазарета.
Семь бед - один ответ.

16

Стучать приходится долго. Наконец, сопровождаемые стуком падающих предметов и тихой руганью, в глубине лазарета раздаются шаги. Потом дверь приоткрывается на несколько дюймов.
В образовавшуюся щель наполовину просовывается мрачная небритая физиономия, от одного выражения которой мне тут же хочется бросить свою затею к черту и удрать. Видимо, ходящие на борту слухи о жизненных правилах доктора не лишены основания.
- Чего надо?
Уже раскаиваясь в содеянном, молча выставляю перед собой, как пропуск, покалеченную правую руку. Дверь открывается шире, пропуская меня внутрь. Неожиданно цепкие пальцы хватают за запястье.
Быстрый оценивающий взгляд. Мутноватые глазки почти сразу проясняются, а помятая красная личность тут же обретает осмысленное выражение.
- Так. Что тут скажешь. Не повезло, сынок. Ох как тебе не повезло-то...
Вроде бы слова сочувствия, но произносятся таким тоном, что у меня перехватило горло. Доктор явно вкладывает в них другой смысл.
- Ну что... Членовредительство. На-ме-рен-ное, - произносит он со вкусом, заглядывая мне в глаза.
- Сэр, ну правда...
- В военное время, - продолжает он как ни в чем не бывало, не обращая внимания на мой жалкий лепет, - приравнивается к дезертирству. И полагается за это пеньковый галстук. В мирное... дай-ка припомнить...
И я не выдерживаю. Колени мгновенно подгибаются, и обезумев от ужаса, бьюсь с зажатым как в тиски запястьем, мотая головой и отчаянно выкрикивая :
- Нет! Нет, стойте! Сэр, ради господа нашего, не губите, выслушайте, мне же только поговорить было надо...
Как ни странно, мой собеседник слегка ослабляет хватку:
- А ну тихо. Стой, кому сказано. Встать немедленно. Так. Ближе. В глаза смотреть. Что надо, повтори?
- Найджел... Он же не виноват... меня спросили - пытался за борт сбросить или нет... а он же удержать меня хотел, нарочно, напугать только... это не он, богом клянусь... - начинаю я сыпать спасительными аргументами, из расчета - чем больше, тем надежнее.
- Отставить. Поди сюда. Сядь. И еще раз. Медленно и с толком. А то узнаешь, что бывает с умниками, которые сами себя калечат...
Захлебываясь, сбиваясь, торопясь избавиться от невыносимого ужаса, я уже во второй раз за сегодня излагаю всю историю.
- Это не он, сэр, клянусь вам. Зачем ему убивать... Он добрый христианин, он не потому... А преподобный тут мне про него такое сказал, что и повторить стыдно...
- Ах вот оно что, - снова внимательный взгляд, уже совершенно трезвый, - не веришь, значит? А если я тебе подтвержу, что так и есть?
- Что... - шепчу я еле слышно, избегая вопросительной интонации.
- Что Найджел и правда... мужчин предпочитает. И не скрывает особо, от меня-то зачем, мы с ним в приятельских отношениях. Но тут одна загвоздка. Именно мужчин. Не мальчиков.
Я торопливо отмахиваюсь от последних, совершенно не идущих к делу слов:
- Да как же так, сэр? Он мне правда помог. В кои-то веки... - остаток фразы, что в кои-то веки хоть кто-то спросил, что со мной происходит и жив ли я вообще, благоразумно проглатываю. Хотя это-то и есть самое важное.  После отцовской смерти я смирился с тем, что это уже не будет интересно никому. И зря доктор недоверчиво качает головой, вот тут-то я уверен, как никогда в жизни.
- Он хороший человек и добрый христианин, сэр, - отчеканиваю я, - и он никак не может быть...  - здесь не выдерживаю и запинаюсь, прежде чем произнести ни разу не произнесенное мной ужасное слово, в моем понимании равносильное слову "дьявол" - содомитом...
И тут вдруг доктор весело, добродушно смеется, почему-то именно этим немного поколебав мои сомнения:
- Может, может, малыш... вот тут как раз одно другому совсем не мешает... - но сразу же, опомнившись, вновь принимает суровый вид:
- Ладно, не твое это дело, и слава богу. Значит, так. По уставу за твои художества тебе полагается самое меньшее начисто спустить шкуру "кошками"... Так, чтобы не помер, но потом на ходу ветром шатало...
- Сэр...
- Тихо. Это тебе на будущее. Тоже мне, нашел способ поговорить. А что, по-человечески не мог? Прийти и сказать, как положено : "разрешите обратиться"?  Или для тебя уже закон не писан?
- Да разве бы вы со мной говорить захотели, сэр, - тихо отвечаю я, опустив голову. То, что я сказал, чистая правда, но поплатиться за свои слова могу запросто. Начальство - оно само решает, что сегодня правдой будет, а что нет...
- Обнаглел, парень, - спокойно резюмирует доктор, - ох, что-то много ты воли берешь, как я погляжу...
Что тут скажешь... Молчу. Делаю вид, что совершенно с ним согласен. Так все делают. К начальству вообще чем меньше приближаться, тем лучше. А свое мнение при этом засунь ... куда-нибудь подальше. И хорошо, если в разговоре с власть имущими отделаешься только этим.
- Ладно, - машет он рукой заранее отрепетированным жестом, - на этот раз прощаю. С условием. Молчать, как рыба, о том, что сейчас услышал...
- Сэр, да я и сам...
- Тихо. Верю. Теперь давай руку, паршивец. Сюда, на стол. Да-а... Это ж надо так пропороть, от души... Как бы лихорадку не заработал...
Отвернувшись, доктор возится в своем таинственном царстве. Сижу опустив голову и зажмурившись. Но все равно до меня доносится лязг инструментов и резкие запахи. Не кривя душой, признаюсь, что сейчас мне страшнее, чем было вчера у Найджела. Слабак я, что поделать...
- Ну что, герой... Сейчас прижгу, готовься...
Пару секунд спустя мой душераздирающий вопль заполняет лазарет.
- Ого... Ну и здоров же ты орать... И с таким характером полез воевать с начальством? Эх, молодежь...
Я не слышу, беззвучно рыдая, трясясь всем телом и молясь только об одном - чтобы... ну не сейчас... ну поскорее только... ну хоть немножечко стало полегче...
Доктор выжидает, судя по звуку, продолжая приводить в порядок хозяйство. Проходит несколько минут. Наконец я осторожно открываю глаза :
- Простите... сэр. Всё.
- Наконец-то. Давай перевяжу.  Не дергайся ты, это не больно, это уже так, на закуску. И если что с рукой - сразу ко мне, понял? Теперь дальше. Раз такое дело... Мне все равно следует в трюм заглянуть, проверить, как он там. Пойдешь со мной. Держи саквояж, и чтобы по дороге глаза в палубу и ни с кем ни слова. Понял?

17

- Никак свежий ветерок подул, - замечает доктор, плотнее запахивая штатское платье.
Морской язык затейлив и не лишен грубого юмора. Почти сбивающий с ног порыв ветра, сопровождаемый нешуточной качкой, называется на борту невинным именем, вводящим в заблуждение новичков. Свежести и впрямь хватает - дай бог не упасть. Доктор отчасти приноровился к качке, отчасти для уверенности хватается по пути за что попало - бухту каната, пушечный лафет, основание грота, за все эти чертовы веревки, названий которых мне все равно не запомнить, проживи я еще хоть сто лет...
Мне труднее. Разлетающиеся полы куртки придержать нечем, искать опоры - тем более. Забинтованная правая рука не гнется, в левой - саквояж, и холодная струя воздуха дует нещадно прямо в лицо, лезет в открытый рот, так что я чуть не захлебываюсь от ветра, пока не вспоминаю о приказе и не утыкаюсь взглядом в палубу.
Так чуть легче. Слезящиеся глаза защищены, видишь, куда идешь, но все равно, долго мне так не продержаться...
- А ну стой, - внезапно раздается повелительный голос, - здесь дело было? Ночью - где вы с ним стояли? Ты сказал - у трапа?
Оглядевшись по мере возможности, я убеждаюсь, что место и впрямь то самое. Вот только какого черта понадобилось доктору здесь, когда только и желаний - поскорее юркнуть вниз, в защищенный от ветра трюм...
- Гляди в оба, парень. Может, что-то пропустили, пока осматривали. Найджел тут не один дожидался, был же кто-то еще... Может, зацепку какую найдешь, думай - от тебя сейчас его жизнь зависит... Откуда он подошел?
- Не пом... не помню, сэр... Не до того было, виноват... - с трудом отвечаю я, отворачивая лицо в сторону.
- Эх, молодежь...
Кряхтя и скверно ругаясь, доктор с трудом склоняется чуть не к самым доскам настила. Я из солидарности повторяю его движение.
- Полюбуйся, - предлагает он мне секунду спустя.
- Что, сэр? - уточняю я на всякий случай. Ничего примечательного, кроме потемневших от времени сосновых досок, разглядеть мне не удается.
- Распустил вас Найджел, вот что, как палубу драите, паршивцы... Всыпать вам каждому по дюжине, да перед строем - глядишь, и грязи поменьше стало бы...
Я привычно поджимаюсь от страха, потому что знаю - это не пустые угрозы. Но, к счастью, докторский голос уже звучит снова:
- Эй, а это что еще?
Я молча прослеживаю за его рукой, уже не рискуя задать вопрос.
- Ну чего уставился, мне тяжело, подбери... Дай сюда.
В его широкой, грубой ладони человека, занятого нелегким трудом, привычной к ланцету, пиле и огню, лежит тусклый круглый металлический предмет.
- Не рассмотреть. Давай вниз, живо.
И вот, преодолев крутой трап, пригнувшись и оберегая головы, мы бредем вперед, пока не достигаем ближайшего источника света - масляного фонаря.
- Стой. Ну-ка, гляди, что там.
- Пуговица, сэр. Оловянная. Ой...
- Ну что еще, дьявол?
- Сэр, - медленно отвечаю я, перепуганный, ошеломленный внезапно явившейся рискованной идеей, - я знаю, чья это... я знаю.

18

- Ну ты как тут, Дик? Жив еще?
- Доктор Чейни, - отвечает невозмутимый голос по ту сторону решетки, - каждый раз вы задаете один и тот же вопрос. Хотя ответ вам известен заранее. Не будь я жив, вам бы первому об этом доложили.
Придвинулся вплотную. Щурится на тусклый свет фонаря, еле освещающего тесное пространство карцера. Лицо совсем не изменилось, разве что морщины у рта стали заметнее.
- А ты здесь какого черта, парень?
- Дик, - хмурится доктор, - брось командовать. Неподходящее сейчас время, знаешь ли. Он со мной.
- Зачем еще мальчишку в это впутывать? - огрызается в ответ Найджел, будто и правда он тут главный.
- Сэр, - не выдерживаю я, забыв о данном обещании, - сэр, простите, это я виноват... меня капитан врасплох взял, я и не смог ответить, как следовало...
Пристальный взгляд узника затыкает мне рот. Несколько секунд мы молча глядим друг на друга. Я готов снова зареветь от жалости к нему и с досады на собственную глупость. Но на людях плачут в расчете на утешение, а Найджелу сейчас точно не до меня.
- Помолчи пока, - наконец отзывается он на полтона ниже, - а ты, приятель, доложи-ка обстановку. Кажется, сидя здесь, я пропустил много интересного.
К моему изумлению, доктор подчиняется. Подробно и не торопясь он рассказывает человеку за решеткой о ходе трибунала, о выдвинутых против него обвинениях, а под конец, совершенно неожиданно, я снова слышу свое имя.
- ... а Бобби преподобный и правда сообщил кое-что интересное... ума не приложу, какого черта ему это понадобилось.
- Ах вот оно что...
Тягостная пауза.
- Парень. Посмотри на меня.
Молча глотаю слезы.
- Ну посмотри, теперь-то чего бояться, мне жить осталось сутки-двое...
- Сэр, я...
- Слушай. То, что сказал капеллан - правда. Только не вся.
Тон его голоса поневоле заставляет прислушаться.
- Я никого не убивал. Что же до моих привычек... у каждого человека от рождения есть пара рук, но это еще не значит, что он непременно употребит их во зло и начнет, скажем, ловить и душить ими каждого, кто подвернется... Уразумел?
- Да... сэр... - шепчу я в ужасе, не зная, что думать, и обуреваемый одним желанием - немедленно бежать отсюда. Эти спокойные рассуждения обреченного на смерть человека пугают меня сильнее, чем если бы он буйствовал и сыпал проклятиями.
- Постой, Дик, - решительно встревает доктор, - это еще не все. Взгляни-ка. Только что с мы ним подобрали, на том самом месте... И говорит, паршивец, что знает хозяина.
Офицерская оловянная пуговица с обрывком нитки переходит из рук в руки. Найджел вопросительно смотрит на меня.
- Это Дулитла, сэр, - говорю я, отбросив последние сомнения. Ради благой цели я готов взять грех на душу. Если уж приходится выбирать между жизнью незадачливого лейтенанта и моего покровителя, то колебаться не с руки.
- Не может быть, - качает головой Найджел, - ты что-то путаешь, парень. Этот человек и мухи не обидит.
- Пусть проверят, сэр, у него одной пуговицы на обшлаге не хватает, - напираю я, лихорадочно вспоминая, кто еще, кроме меня, знает правду. Билли мертв. Парни были далеко и начали прислушиваться, только когда мы с ним заспорили. Самому лейтенанту не поверят, такого охотно сочтут виновным, потому что он на борту никем не любим, и от него рады будут избавиться. Капитан... он тоже не слышал начала разговора, иначе и пресек бы его в начале, а не дожидался, пока его подчиненного поднимут на смех мальчишки.
Но вот если все-таки слышал... мне конец.
Тогда я представляю себе боцмана в петле. Это помогает принять решение.
- Это его, сэр, - твердо повторяю я, будто бросаясь с высоты вниз головой в холодную воду.

19

- Назовите ваше имя, звание, возраст и место рождения.
- Джеймс Гордон Дулитл, лейтенант, тридцать два года, поместье  NN  в Йоркшире.
- Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?
- Клянусь.
- Где вы находились вчера ночью после восьми склянок?
- В своей каюте, сэр, отсыпался после вахты.
- Кто-нибудь может это подтвердить?
- Никак нет, сэр.
- А ваш денщик?
- Я его отпустил, сэр.
- Позвольте спросить, почему?
Легкое пожатие плеч.
- Я не нуждался в его услугах, сэр.
- Между тем, как я вижу, у вас на правом обшлаге недостает пуговицы, лейтенант. Почему ваш денщик не позаботился пришить новую?
Молчание. Медленно проступающий на скулах болезненный румянец. Капитан, неловко хмыкнув, милосердно прекращает расспросы на эту тему. Но все происходящее ясно даже мне. Дулитл не отпускал своего денщика. Тот просто напился и валялся где-нибудь пьяный, а пожаловаться начальству лейтенант не решился или побрезговал, понимая, что дела это не спасет, а его репутацию на борту погубит окончательно.
- Лейтенант Дулитл, по словам присутствующего здесь юнги Браунинга, он видел, что у вас недостает пуговицы, и в нарушение устава сообщил вам об этом. Это правда?
- Да, сэр.
- Когда это случилось?
- Вчера после первой склянки, сэр. Вы сами при этом присутствовали.
- Лейтенант Дулитл, будьте добры отвечать на вопросы, не дополняя ответы своими словами. Я присутствовал при том, как Браунинг разговаривал с вами неподобающим образом, за что и был наказан. Но о пуговице, простите, я не слышал ни слова.
- Значит, вы подошли спустя минуту-другую, сэр.
- Кто может подтвердить ваши слова?
Близорукие карие глаза с ненавистью смотрят на меня. Уголок рта подергивается. Лейтенант начинает понимать, в какую ловушку угодил, но еще отказывается в это поверить.
- Это может подтвердить сам Браунинг.
- Юнга Браунинг, подтверждаете ли вы, что видели нехватку пуговицы во время вашего недопустимого разговора с лейтенантом Дулитлом?
- Нет, сэр.
- А когда же?
- Утром следующего дня, сэр.
- Вы готовы подтвердить свои показания под присягой?
Затравленный взгляд. Сжатые в нитку бледные губы. Теперь все, поздно отступать. Я смогу. Если надо, я умею убедить себя в чем угодно.
- Готов, сэр.
"Это неправда, неправда, это все не по-настоящему"...
- Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет мне бог...
Взгляд капитана пронизывает до костей. Он, кажется, видит, что я думаю, он все понял...
Секунда... другая...
Капитан отводит взгляд.
- Лейтенант Дулитл, Браунинг утверждает, что нашел вашу пуговицу на верхней палубе, в двух ярдах от того места, где был обнаружен покойный Уильям Берри...
- Он лжет.
- Лейтенант, показания Браунинга подтверждает присутствующий здесь доктор Чейни.
- Может быть... может быть, пуговица была потеряна и там... Но не ночью. Днем, после первой склянки. Клянусь спасением моей души, это правда. И подойди вы тогда чуть раньше, сэр...
- Сожалею, лейтенант, что я подошел именно тогда, когда подошел. Но факты таковы. Лейтенант Дулитл... - короткая заминка, после которой капитан вдруг дрогнувшим голосом произносит непредставимую в протоколе военного трибунала фразу:
- Мне очень жаль, лейтенант, но вы обвиняетесь в убийстве юнги Уильяма Берри.

20

- Бен, говорю тебе, это не он. Я его знаю. Трусоват и характером не вышел, но это еще не значит, что подлец. И убивать мальчишку, да еще вот  так - ночью, по-тихому... нет.
- Довольно, Дик, тебе уже хватит. Эй, парень, убери бутылку, живо. А то он, того и гляди, опять полезет объясняться с начальством...
Найджел только крякнул с досады, но обмяк на стуле и не противился, когда я запер бутылку в один из ящиков, от греха подальше. Крыть ему было нечем. Пару часов назад, сразу после своего освобождения, он и правда не поленился добиться разговора с капитаном. И заявил тому в глаза, что трибунал вынес недобросовестное решение, а лейтенант, содержащийся под стражей в своей каюте, просто оказался крайним. Хорошо еще, что доктор вовремя вмешался, почти силой увел его к себе, усадил за стол и потребовал передать весь разговор слово в слово. Я оказался тому свидетелем, мрачно сидя в уголке и наблюдая за происходящей в лазарете дружеской попойкой. Доктор Чейни хотел убедиться, что приятель не сболтнул ничего такого, что могло бы еще больше пошатнуть его нынешнее положение.
Найджел, смачно выругавшись, все-таки удовлетворил просьбу . По его словам, сказано было следующее:
- Он не только убить, он ударить никого не способен, сэр, оттого и засиделся в лейтенантах. Его, извиняюсь, даже юнги не боятся, что же до матросов...
Капитан, сегодня снисходительный cверх всякой меры, даже попытался отшутиться:
- Найджел, вам что, жаль упущенной возможности болтаться на рее?
Но тот глянул мрачно, и капитан понял, что шутка не удалась.
- Нет, сэр, грех лгать, уже приготовился, завещание составил, вот только что помолиться не успел напоследок...
...- Да, кстати, насчет молитвы, - прерывает Чейни, наливая себе новый стакан. - Что там слышно о нашем общем друге?
Найджел смотрит вопросительно. Доктор тоже. Сообразив, что сказанное обращено ко мне, я нехотя признаюсь:
- Было дело, сэр... потолковали с глазу на глаз.
Если это можно так назвать, добавляю я про себя. Это случилось час назад, когда я возвращался с камбуза, нагруженный бутылками. Преподобный возник передо мной совершенно внезапно, напугав до полусмерти. Впрочем, человека с нечистой совестью напугать ничего не стоит. А я отныне обречен гореть в аду. Он так и заявил мне напрямик, заступив дорогу и вынудив остановиться.
Особенно убедительно требуется лгать, если отстаиваешь ранее сказанную ложь. Потому что при каждом витке риск возрастает многократно.
- Чего вы от меня хотите, сэр? - заявил я, глядя ему в глаза и замирая от собственной наглости, - я не намерен больше с вами разговаривать. Если считаете, что я лгу, доложите капитану, и пусть меня еще раз допросят...
Произнося эти слова, я отчаянно блефовал, надеясь, что у преподобного нет таких полномочий - или что теперь, когда приговор уже фактически вынесен, его доводы не будут иметь веса. И, видимо, я нечаянно угадал правду.
Но преподобный явно не намеревался так быстро сдаваться.
- Спроси свою совесть, сын мой, - произнес он тихо, и я не без злорадства заметил, что его руки чуть дрожат, - ты только что погубил невинного и спас от возмездия человека, одержимого мерзким пороком, отверженного богом и людьми...
Я как будто спотыкаюсь, с разбега налетев на стену. Под ложечкой неприятно ноет, и я невольно вспоминаю наш первый разговор. Призраки нечестивых содомлян еще долго не оставят меня в покое, нет-нет да появляясь в ночном кошмаре, от которого я буду просыпаться с криком, будя своих товарищей. То, что преподобный поведал мне о Найджеле, не могло не напугать и не заронить подозрения. Ведь чтобы бояться окружающих и подозревать их в худшем, необязательно мучиться нечистой совестью. Достаточно просто презирать и бояться самого себя.
И разумеется, от преподобного не укрылась ни моя тогдашняя готовность ему поверить, ни теперешнее смятение.
- Ты ведь и сам знаешь это, - добавляет он тихо и печально, - но продолжаешь упорствовать в грехе. А может быть, - и тут его глаза впиваются в мои, пригвоздив к месту, - он уже успел и тебя утянуть за собой в пучину порока, потому ты так его и защищаешь?
Это уже было слишком. Всхлипнув, я отпихнул его в сторону и бросился бежать, чудом не выронив свою звякающую тяжелую ношу...
- Потолковали, сэр, - угрюмо повторяю я. - Он бранился и сулил мне кары небесные. Как будто я виноват, что нашел ту пуговицу.
- Пуговица, - бормочет Найджел, уже порядком захмелевший, и с размаха опускает на стол кулак, - мало ли что пуговица...
- Уймись, - просит доктор, - мне и самому все это не по душе, но против очевидного не поспоришь... Эй, парень, а ты точно ничего не напутал насчет того раза? Не то чтобы я желал Дику пенькового галстука, но...
Отчаянно округлив глаза, я уже приготовился извергнуть новый поток оправданий, но тут в дверь лазарета забарабанила нетерпеливая рука.
- Иду, иду, - проворчал Чейни, с трудом поднимаясь с табурета, - понос, что ли, на ночь глядя замучил...
Однако, обменявшись с вестовым несколькими фразами, он вернулся к нам почти протрезвевшим. Не отвечая на молчаливый вопрос в глазах приятеля, подхватил со стола саквояж и стремительно вышел, не потрудившись захлопнуть дверь.
Молча, скорчившись в три погибели, сидел я в своем углу, еще не зная, что произошло, но заранее готовый к худшему. И то, что не склонный к панике Найджел, отставив недопитую кружку и глядя перед собой, нервно сжимал и разжимал кулаки, только утвердило меня в моих подозрениях.
Вернувшись через четверть часа, доктор тяжело опустился на свое место, швырнул на стол саквояж, жалобно звякнувший содержимым, и не говоря ни слова выложил на стол записку.

"Да простит меня господь, мне не остается иного способа доказать свою невиновность. То, что я совершаю, является смертным грехом. Но я не хочу, чтобы моя семья несла на себе незаслуженное клеймо. Прошу поверить мне хотя бы теперь.
Лейтенант Дулитл
."

----------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-08-08 20:13:16)

4

21

Морские похороны - это когда не видишь лица покойника.
Два одинаково зашитых в парусину тела - большое и поменьше - уложены на широкую доску. Вот их накрыли британским флагом. Два матроса по бокам застыли в ожидании команды. Вокруг молчаливо выстроились все до единого члены экипажа, кроме занятых на вахте. Лица даже у мальчишек сосредоточенные, взрослые. В море поневоле острее воспринимаешь чужую смерть. Это на суше, проходя мимо свежей могилы, можно оставаться равнодушным и прикидывать, сколько лет у тебя в запасе. Здесь и у молодого, и у старого шансы самому оказаться на доске примерно одинаковы.
Тишина, мертвый штиль, только ветер над головами насвистывает что-то неподобающе веселое. Морю нет до нас дела. Человек, оторванный от твердой земли, любит только свой корабль, но не море. Оно - враг, готовый в любую минуту убить.
Преподобный Уилкс, еще бледнее обычного, читает заупокойную молитву. Его руки, держащие маленькую книгу в синем переплете, заметно дрожат. Глаза красные и воспаленные, как от бессонницы. При желании это можно приписать профессиональному усердию.
Доктор внимает почти равнодушно, полуприкрыв глаза. Он тоже заложник своего ремесла и покойников на своем веку перевидал достаточно. Время от времени он криво улыбается уголком рта, будто знает что-то такое, чего не знают другие.
Найджел, угрюмый и протрезвевший после вчерашнего, наблюдает за происходящим с нехорошим блеском в глазах. А главное, слишком уж часто поглядывает в мою сторону.
... Накануне ночью, пробираясь наощупь к месту привычного ночлега, я наткнулся на Боза. Он возвращался с носовой части судна, где перед сном стоит побывать любому, особенно если ночь впереди неспокойная и качка усиливается. В молчании мы с ним вместе пробрались на жилую палубу, где уже было темно, как в колодце, но судя по тихой возне, никто из ребят еще не спал. Как ни странно, я не обнаружил ни малейшего признака того, чтобы странное капризное многоголовое существо под названием "толпа" опять попыталось меня отторгнуть. Я снова поразился переменчивости общественного мнения. Тот же самый поступок, за который позавчера меня готовы были сжить со света, теперь, казалось, никого не волнует и прочно забыт. Так какого же черта было так метаться, мучиться и желать себе смерти? Даже к моему долгому отсутствию, казалось, все отнеслись совершенно спокойно и не спешили попрекать ни ночью, проведенной в каюте Найджела, ни тем, что я наверняка бегал ему жаловаться. Сейчас всех явно занимало другое.
- Эй, парень, страшно было?
- Когда? - выдавливаю я, еще не веря в свое избавление.
- На суде, когда же еще. Капитан, рассказывают, мастер в глаза вот так заглядывать - душа вон...
- А лейтенанту гореть теперь в аду. Вот увидите, завтра похороны, преподобный скажет...
- А если и правда не он ...
- Убил, что ли? Он, точно. Иначе с чего бы стал стреляться, не дождавшись суда. В штаны напустил, вот и...
Не отвечая и стараясь не слушать, я лежу в своем гамаке, горько сожалея, что не могу свернуться в клубок, а еще лучше - исчезнуть, провалиться сквозь землю. Несмотря на общую поддержку, мне становится только хуже. Вернее, мне хуже именно из-за того, что бывшие враги, не колеблясь, приняли мою сторону. Я же так мечтал об этом прошлой ночью, а теперь отлично вижу, чего это всё стоит. И почему-то не получается успокоить себя привычным заклинанием : "Этого не было, не было, это все неправда".
Потому что я знаю - это было.
... - Джеймс Гордон Дулитл, лейтенант... Уильям Джон Берри, юнга... Да помилует господь ваши души. Аминь.
Капитан, морщась, как от зубной боли, слушает положенные слова ритуала, обводя взглядом присутствующих - медленно, всех, одного за другим. Но мне в глаза посмотреть он не может - я, как и остальные мальчишки, стою у него за спиной. Даже если на моем лице и можно что-то прочесть, это остается ему недоступным.
Сразу после похорон он заявился в лазарет, тяжело опустился на предложенный стул и молча принял протянутую доктором флягу. Сейчас, при ярком дневном свете, он кажется старым, усталым, плечи немного поникли, кожа на лице неприятного серого оттенка. И видимо, он тоже не спал эту ночь.
Не смея поднять головы, молча навожу порядок на лабораторном столе. Доктору сегодня понадобился помощник. Так, по крайней мере, мне было сказано, и я, как подобает юнге, ответил "слушаюсь". Видимо, старый пьянчуга просто заметил, какое у Найджела было выражение лица во время похорон, и счел за благо забрать меня к себе, от греха подальше. И слава богу, а то что-то мне нынче совсем скверно.
- Что написано в заключении? - внезапно спрашивает капитан. От неожиданности я вздрагиваю и сшибаю локтем со стола какую-то склянку. Но ни он, ни доктор даже не обернулись на звон.
- Что написано? - медленно переспрашивает Чейни и впивается взглядом в капитанское лицо, пытаясь понять, чего от него хочет начальство.
- Да, что написано? Самоубийство? Несчастный случай?
Чейни колеблется:
- Видите ли, сэр...
- Лейтенант Дулитл погиб на боевом посту, при исполнении им служебных обязанностей, - отчеканивает капитан, и синяя извилистая жилка набухает у него на виске.
- Слушаюсь, сэр... но только...
- Чейни, Чейни, - капитан наконец поднимает голову и после короткой игры в гляделки одерживает победу над доктором,  - я думал, вы более сообразительны. У покойного остались вдова и двое детей. Их-то за что наказывать?
- Слушаюсь, сэр...
Когда за капитаном наконец затворилась хлипкая досчатая дверь, мы с доктором оба, не сговариваясь, вздохнули с облегчением. Но долго наслаждаться покоем мне сегодня не суждено.
- Входите, не заперто.
- Бен.
- Дик, извини, я сейчас очень занят, - поспешно произносит Чейни, хотя и сам видит, что уже поздно. Тяжелая ладонь ложится на мое вздернутое плечо.
- А я на минутку, Бен. Одолжишь мне твоего помощника?

22

   Жизнь, как известно, состоит из катастроф и просветов между ними. Так неизменно было до сих пор. Когда я в очередной раз обнаруживал, что виноват, то даже чувствовал облегчение. То, чего я боялся, наконец случилось, и не нужно больше мучиться ожиданием. Да, сейчас будет ужасно, придется выслушивать обвинения, потом отпираться, больше из упрямства. Признаваться, конечно, придется все равно, и я привычно-тоскливо ступлю на исхоженный путь наказания и прощения. Но рано или поздно все закончится, и я снова стану самим собой. И лишь в уме буду опять задаваться вопросом, правда ли я такой закоренелый грешник, как считают взрослые, и захочет ли теперь хоть кто-нибудь со мной знаться.
   Сейчас дела обстоят иначе. Я сам знаю, что совершил непростительное. Но ведь не для себя же... А я так надеялся, что Найджел вот-вот поймет все сам, и тогда мир сразу встанет на свое место. И вопреки очевидному продолжал ждать чуда - до той минуты, когда он привел меня в свою каюту, поставил перед собой и произнес единственное слово:
- Рассказывай.
Его лицо не выражает ни злобы, ни азарта охотника - только брезгливую усталость. Руки движутся сами по себе, вынимая и раскладывая на столе какие-то мелочи из выдвижного ящика. Глаза прищурены и смотрят сквозь меня. Он уже сбросил меня со счетов, осталось только соблюсти формальности, вроде допроса и уточнения деталей...
- Я давеча солгал в суде, сэр, - выговариваю я помертвевшими губами невозможные, немыслимые слова.
- Что по уставу что за это следует? - спрашивает от будничным тоном, раздавливая пальцами пачку жевательного табака.
- Меня повесят, сэр?
- Полагаю, да. Знаешь, как это будет? Ночь в карцере, утром получишь паек специальный, для смертников, - он медленно облизнул губы, - выпивку и табак... хотя ты же не куришь... потом священник полагается... а уж как преподобный будет рад тебя видеть...
- Сэр...
- Потом явятся за тобой, выведут на палубу... всех на шканцах соберут, вот как давеча, когда Дулитла хоронили...
Я молча проглатываю застрявший в горле ком.
- Руки обычно за спину вяжут, - деловито продолжает Найджел, нарезая табак, - чего дергаешься? Это, наоборот, послабление, чтоб руками за петлю не хватался и помер поскорее... хотя за лжесвидетельство под присягой - могут и растянуть удовольствие, бывало такое...
- Я не хотел...
Он весело щурится, с любопытством глядя на меня. Не верю своим глазам - кажется, боцман смеется.
- Что не хотел?  - спрашивает он, - чтобы вздернули? Или погубить невинного человека? Да, да, ты его убил, кто ж еще? Положим, пистолет заряженный ему капитан оставил, пожалел, а вот в голову его разрядить - это уже ты помог...
- Я не знал... я думал...
- И это еще не все, - продолжает он, не слушая, - главное блюдо впереди. По твоей милости он сам руки на себя наложил - знаешь, куда после смерти такие идут? В школе учился? Отвечать по уставу! - неожиданно рявкает он, отшвыривая табак и нож, и белки у него наливаются кровью, - как стоишь?
Торопливо выпрямляю спину, пытаюсь вытянуться в струнку, но тело как будто перестало слушаться, бьет озноб...
Короткая оплеуха приводит меня в чувство. Я почти рад этому.
- Не слышу ответа, юнга. Или добавить?
- Идут в пре-испод...нюю, сэр... самоубийцы...
- И лжесвидетели. Повтори.
- И лжесви... детели... сэр.
- Ты погубил христианскую душу. Офицерская она была или нет - теперь дело десятое. Но вздернуть тебя за это, как собаку, и тело оставить на рее, пока чайки не расклюют - сам бог велел. А как в аду лейтенанта встретишь...
- Сэр...
Окаменевший, с полуоткрытым ртом, не смея сделать вдох или проглотить слюну, я уже явственно чувствую затягивающуюся на горле веревку. Я много раз в жизни испытывал страх, но такой смертной, невыносимой тоски не знал. Только еще страшее, еще невыносимее - вот эта его брезгливая усмешка, полуопущенные веки, равнодушный взгляд...
- Сэр... простите меня...
- Вот как? А может, еще и похвалить следует? Ты что же думал - с законом в игры играть? Или по малолетству надеялся отвертеться?
- Сэр, я же...
- Страшно? - внезапно спрашивает он в упор, приблизив свое лицо к моему. Роста он высокого, и сидящим как раз оказывается со мной глаза в глаза.
Не в силах ответить, молча киваю.
- А Дулитлу, когда он курок взводил, каково было? О нем ты подумал? А знаешь, что у него в левой руке нашли? Вот это.
Перед моим лицом откуда ни возьмись возник и закачался на цепочке овальный медальон, крышка откинута, внутри миниатюра - женщина в голубом капоте, с малышом на коленях, второго, постарше, обнимает за плечи...
- Сэр... я... я правда не хотел... ради Спасителя нашего...
Как, как сказать ему, как вымолить прощение, это, кажется, мне теперь чуть ли не важнее, чем мысль о петле... Только бы взглянул по-доброму, только бы сжалился - и я бы, наверное, покорно взошел завтра на шканцы...
- Простите...
И вдруг проклятый медальон исчезает с глаз долой, и наши взгляды встречаются. Мне уже все равно, пусть смотрит, тоска, тоска...
- А теперь признавайся, дурачок. Ты это затеял ради меня?

23

...- Юнга Браунинг, клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?
- Клянусь.
Как легко ответить на этот вопрос. Ведь никому и в голову не приходит уточнить - КЛЯНЕТЕСЬ говорить правду или БУДЕТЕ говорить правду? Да и что есть правда, никто толком сказать не может...
Беда с этими взрослыми. Вечно у них семь пятниц на неделе.
- Клянусь...

Накануне вечером, терпеливо переждав истерику, приключившуюся со мной после его признания, Найджел внезапно спросил:
- А с чего ты взял, юнга, что я стану с тобой нянчиться?
- Ну вы же... это... - как раз когда нужно, все слова куда-то подевались, вот незадача. Пойми, пойми, ради бога, догадался же каким-то образом, зачем я тогда солгал...
- Что? Оттого, что это я тебя выпорол, а не Джексон и не Бингс? - произносит он все с тем же веселым удивлением имена первого и второго своих помощников.
Я растерянно киваю в ответ этому взрослому человеку, не понимающему таких простых вещей.
И тут он откинулся на табурете и захохотал в голос. Громко, смачно, постанывая от смеха и пристукивая себя кулаком по колену. И я понял, что так он избавляется от страшного напряжения, в котором провел несколько последних дней. Когда он наконец отдышался, в глазах у него блестели слезы, и он провел по лицу ладонями, стирая их прочь :
- Ох, ну ты силен, парень, тебе в театре выступать... Да будь оно так, мне бы уже пришлось усыновить половину команды, включая нижних чинов и мичманов впридачу... Кто тебя только научил такому...
Я молча и слегка обиженно пожимаю плечами:
- А как же еще, сэр?
- А своей головой думать не пытался? - спрашивает он вдруг.
- Да я же тут подчиненный, сэр, что мне велят, то и делаю...
- А вели тебе кто с ним миловаться, тоже бы сделал?
Я густо краснею, снова вспомнив слова преподобного:
- Грех вам, сэр... я же серьезно.
- И я серьезно. Что ж ты себя так дешево ценишь?
- А во сколько мне себя ценить, сэр? - внезапно вырывается у меня.
Его брови взлетают вверх.
- Ого, как мы заговорили... не пойдет, парень. Ты погубил человека, так или нет?
- Так, сэр, - произношу я еле слышно. И чуть ли не впервые в жизни, признавая свою вину, я действительно говорю то, что думаю.
- И что дальше? Думаешь разговорами отделаться? 
Отвечаю я не сразу. Для этого мне требуется все мое мужество:
- Нет... сэр.
- И не надейся, полного прощения за такое не бывает. Теперь до гроба будешь с этим ходить. Но хоть немного отмыться...
- Как?
- Помочь мне найти сукина сына, который все это заварил. Найти и вздернуть. Капитана попрошу, останешься у меня на подхвате. Я же теперь с тобой повязан - да, да, не гляди так. Кабы не лейтенант, царство ему небесное...
Я осторожно киваю, не смея поверить, что, кажется, спасен.
- И не думай, что тебе за это поблажка полагается. Если что - драть буду как всех, нещадно. Понял?
- Так точно, сэр.
- А теперь слушай. Сегодня, самое позднее - завтра тебя снова в суд потянут. У капитана, честно сказать, положение незавидное. Дулитлу он сам дал уйти по-тихому, без позора. Но если все-таки это не он убил... понимаешь?
- Да, сэр.
- В общем, юнга, если спросят, не напутал ли с показаниями...
- Не сомневайтесь, сэр, скажу как было.
- Отставить. Вот тогда и правда могут вздернуть. Видишь, как оно получается... - Найджел взял себя двумя пальцами за бритый подбородок, помял немного и закончил: - Придется тебе снова врать. Раз уж начал, держись твердо, а то искупать твой грех будет некому. В конце концов, мог же ты и запамятовать... и пуговица сама по себе, да еще теперь - не бог весть что значит... Вот так, парень, - тут он невесело усмехнулся и подозрительно взглянул на меня, ища на лице хоть малейший признак злорадства. Не найдя его, тяжело вздохнул и подытожил: - вот так оно все и делается...

...- Клянетесь ли говорить правду?
- Клянусь...

24

Остаток дня проходит без происшествий. Мы на пару с Джоном чистим рыбу на камбузе. Работы сегодня много, и я безмерно рад этому. Ничто так не исцеляет от меланхолии, как замерзшие и исцарапанные руки, рыбная вонь и зрелище груды окровавленных потрохов, снова и снова вырастающей перед тобой на кухонном столе. К вечеру спину ломит, суставы не гнутся, и оба мы с трудом добираемся до койки. Засыпаю я мгновенно и сплю без сновидений.
Но среди ночи все-таки просыпаюсь. Причин для этого сразу две : одна самая обычная, вторая экстренная, но встать в любом случае придется.
Пробравшись на четвереньках между белеющими в темноте гамаками, я выхожу на квартердек и совершаю короткое путешествие до носовой части и обратно. Теперь осталось удовлетворить вторую нужду - не столь срочную, но ощутимо дающую о себе знать. Грязная и тяжелая работа не прошла для меня даром - распоротая рука, уже начавшая подживать, снова беспокоит дергающей болью. И, поколебавшись несколько минут, я чувствую, что все равно не усну.
Навестить, что ли, Чейни. Хотя вряд ли тот обрадуется позднему визиту.
Но будить доктора мне не приходится. Добравшись до лазарета, я обнаруживаю, что из щели под дверью сочится жиденькая струйка света.
Я уже занес руку - постучаться, но тут в тишине прозвучал его усталый, равнодушный голос:
- Вот так-то, сэр. Слишком высоки цены в этой лавочке, так что поневоле заречешься что-нибудь покупать...
- Стыдитесь, сэр, вам ли богохульствовать, - отвечает голос преподобного, впрочем, тоже без особого рвения. Ясно, что они беседуют уже довольно долго и успели опрокинуть не один стаканчик..
Я застываю у коммингса, не зная, что делать - постучаться, остаться на месте или свалить от греха подальше.
- Бросьте, Уилкс. Мне нечего бояться. Слишком много бессмысленных людских мучений я наблюдал, слишком часто констатировал глупейшую смерть молодого, сильного, здорового пациента, чтобы верить, что в нашем мире существует воздаяние.
- Но в мире будущем...
- А вы сами-то в него веруете? Только честно, Уилкс?
- Верую, - следует убежденный ответ, - и полагаюсь на Всевышнего, ибо ничего другого мне не остается. Все мы слабы и грешны.
- Так вы тоже считаете, что все действительное разумно, сэр? А как же с тем бедламом, что творится у нас на борту?
- Терпение, Чейни. Рано или поздно все разъяснится.
- Мне бы вашу уверенность...
Сглотнув слюну, я тихонько разворачиваюсь и удаляюсь на цыпочках. Черт с ним, подожду до утра. Рука вроде бы уже не так беспокоит.
Вот только заснуть почему-то больше не получается.
............................
- Юнга Браунинг... вы уверены в своих показаниях?
Капитан сегодня сам не свой, глаза потухшие, на щеках однодневная щетина, и голос звучит не так, как следует человеку в его звании... Но он задал именно тот вопрос, которого я и боялся.
Он глядит почти просящим взглядом, словно в безумной  надежде, что от моего ответа все встанет на свои места
И тут я чувствую, что не могу его обманывать.
- Уверены или нет? Когда вы все-таки заметили отсутствие пуговицы - утром после убийства или накануне?
Не знаю, куда глядел мой ангел-хранитель, потому что я уже обреченно раскрыл рот, чтобы, никак не способствовав прояснению дела, погубить себя. Но, видно, в последний момент на небесах спохватились и дали задний ход. Вместо слов изо рта вырывается только невнятный хрип.
- Отставить, - устало произносит капитан, все еще не сводя с меня взгляда.
Тут ко мне возвращается дар речи, чтобы я смог просипеть те единственные слова, которые, не будучи прямой ложью, способны спасти человека в моем положении:
- С... сэр... не губите... за что вы так со мной...
Капитан машет рукой - то ли досадливо, то ли с облегчением:
- Джексон, вон его отсюда. Сырости мне тут только не хватало.
...............................
И снова ровесники не устраивают мне ожидаемой обструкции, хотя теперь меня это мало заботит. Кто слишком утомлен работой, кто видит в происходящем только забаву, разнообразящую нашу монотонную службу, а кто считает, что волноваться нечего, раз не волнуется старший в компании. Старшим теперь Джон, но он не знает, как быть, и с таинственным видом хранит молчание, чтобы не уронить свой авторитет. Мальчишки потихоньку подтягиваются к месту ночлега, слышны обычные разговоры и приглушенная возня. На жилой палубе еще слишком светло и не найти ни одного укромного местечка. В своей любимой позе - на настиле, обхватив руками колени и в них же уткнув лоб - сижу подле своей койки, мечтая только, чтобы меня оставили в покое. Мир перевернулся вверх дном, и я уже не пытаюсь что-либо понять.
Понемногу на палубе устанавливается тишина. Но даже спиной я чувствую, что все смотрят в мою сторону.
- Брось, парень, - решается наконец Джон, по-своему истолковав мое состояние, - ты же юнга. Это наше ремесло - за чужие грехи отвечать, для того и держат...
Маленький Сай долго пыхтит, поудобнее устраиваясь в гамаке, и наконец неуверенно добавляет:
- Ага, вот именно. Забудь. Главное, отпустили же, верно?
- Судьба у нас такая, - подхватывает тощий Гарри, - ничего не попишешь.
Я позволяю себе роскошь игнорировать услышанное. Плевать, теперь-то, после всего....
- Эх, парни, - раздается прямо у меня над ухом, - вас послушать, тоска берет. Судьба у них такая...
Я так ошарашен, что поднимаю голову. Глубоко засунув руки в карманы штанов, надо мной стоит толстый Боз.
- А ты тут что, самый умный? - бросает Джон худшее обвинение, какое  мне  доводилось слышать на борту.
- Может, и самый, - веско отвечает толстяк. Он спокоен и невозмутим, и я чувствую к нему мимолетную зависть.
- Где же ума набрался? - не отстает Джон.
- Отец научил, - парирует Боз, обводя всех насмешливым взглядом. - Он меня чуть не с пеленок натаскивал: получил - дай сдачи. А то и правда будет у тебя и судьба не та, и должность - всякому задницу подставлять...
- Эй, кому тут не спится? - внезапно звучит окрик с верхнего дека, и тут же тонкие доски у нас над головой содрогаются от удара чем-то тяжелым, - сами ляжете, или, может, вам помочь?
Мы мгновенно затихаем.

25

Когда все кругом мечутся, как застрявшая в сетях рыба, кто-то должен первым взять себя в руки. Видимо, Найджел решил подать пример остальным.
Нынче утром, сразу после завтрака, боцман затребовал меня к себе. Был он хмур, подтянут и с виду почти спокоен.
- Ну что, новости есть? - спросил он первым делом, неторопливо извлекая из ящика и раскладывая на столе обрезки каких-то веревок различной длины и толщины, - вольно, садись.
- Никак нет, сэр, - отвечаю я, не без опаски следя за его манипуляциями. Все эти лини, шкерты, шкоты, тросы и канаты никогда не внушали мне добрых чувств. Запомнить их все - немыслимо, тянуть - тяжело до упаду, а один из способов их применения на борту уже приходилось наблюдать пару недель назад, и повторения этого зрелища мне вовсе не хочется...
- Ну нет так нет, - кивает Найджел, видно, другого ответа и не ждавший, - тогда гляди сюда. Узлы бывают чуть не дюжины видов, но столько тебе сроду не понадобится, хватит и половины. Запоминай: узлы для утолщения троса, для связывания двух тросов, затягивающиеся, незатягивающиеся, скользящие...
- Виноват, сэр, - я так ошарашен, что осмеливаюсь его прервать, - а для чего все это?
- Не понял, - отвечает он так же удивленно, - ты что, всю жизнь собрался на баке околачиваться?
Даже я, при моем малом опыте, понимаю, что он имеет в виду. "Парнями с бака", или "смоляными куртками" принято именовать людей, стоящих на низшей ступени корабельной иерархии. Это неквалифицированные матросы, последняя рвань и пьянь, часто бродяги или беглые преступники, а то и заключенные, сдуру променявшие тюремные нары на парусиновую койку. Чем я собираюсь заниматься в будущем... Я никогда не забивал себе этим голову, да и зачем? В общем, как ни тяжела морская служба, здесь мы все на своем месте, кормят досыта, работа не то чтобы на убой, а от добра добра не ищут...
Но услышанное поневоле заставляет задуматься. Он прав, не вечно мне будет четырнадцать, а что дальше?
Что дальше... Терпеть не могу эти слова.
- А где же еще мне быть, сэр? - озадаченно спрашиваю я.
- Там, где цена тебе будет другая. На юте. До офицерского чина ты, может, и не дотянешься, гонора маловато, но вот до унтерского - успеешь вполне.
- Как вы, сэр? - спрашиваю я, замирая от собственной дерзости.
- А почему нет? Молодой, здоровый, в школе учился, голова, когда надо, варит неплохо...
Я густо краснею, поняв намек. Изворотливости, которую пришлось проявить за последние дни, я и сам от себя не ждал.
- А мне уже стоит о помощнике подумать. Не раньше, так позже, пришлось бы кого-нибудь искать. А теперь хватит болтовни. Смотри сюда, потом повторять заставлю. Думаешь, это дело простое? Есть узлы, которые и ребенок затянет, да так, что потом взрослому не распутать...
Тут по его лицу пробегает тень, и он досадливо машет рукой, будто отгоняя назойливую муху. Урок продолжается:
- Вот это - "прямой", его сухопутные крысы и кличут морским, как будто других нету... Знакомо?
- Да... так точно, сэр.
Он распускает узел:
- Повтори.
.......................
- Это - "коечный", тоже небось знаешь... Гамак крепить выучился?
- Как не знать, сэр... всякий день два раза - и не хочешь, а запомнишь.
.........................
- Этот - "мартышкина цепочка"... отставить скалиться.
- Виноват, сэр.
- Служит для укорачивания троса. За рукой следи, сейчас будешь повторять ...
......................
- Этот - "воровской". Кто у товарищей из мешка таскает, всё больше новички, обратно узел вяжут не как было, а шиворот-навыворот.... так их и узнают... Плохо, юнга. Еще раз...
....................
- Раз уж речь о воровстве зашла... Вот этот - знаешь какой?
- Никак нет, сэр...
- "Кровавый". На кошках вяжется, в конце каждого хвоста. После третьего удара уже в крови насквозь... чего вытаращился? Учи-учи. И этот, и "эшафотный", чем петлю вязать... Придется. Ничего не попишешь. Иначе ты не моряк, а сопливая барышня. Повтори. Плохо. Еще раз....
......................
Часа через два, вконец одуревший от обилия свалившихся на меня сведений, я был милосердно отпущен восвояси. Пошатываясь, вышел на палубу, тупо глядя перед собой, но тут же был излечен от усталости первым помощником, чуть ли не коленом под зад погнавшим на нижний дек - чистить пушки. Гарри и Боз уже пыхтели над соседним стволом. Невольно вспомнилась вчерашняя перепалка, хотя теперь, при дневном свете, слова Боза вызывали скорее недоверие, чем зависть. Я терпеливо выждал, пока, постояв над душой минут пять, Джексон отправился восвояси, и только после паузы осмелился спросить:
- Слушай, парень... а правда, ты не боишься, что начальство узнает?
- О чем? - встрепенулся Боз.
- Ну, какие ты разговоры ведешь? По головке за это не погладят.
- А-а, - машет он рукой, - ну, вслух болтать - дурость, разобрало меня вчера... Но все равно надо же знать свою выгоду. А то и правда начальство с тебя не слезет.
- А как же христианское смирение? - неуверенно спрашивает Гарри.
- Ты что, Уилкса наслушался, малый? Кто он такой, чтобы других учить...
- Ты о чем? - заранее пугаюсь я, нюхом почуяв надвигающуюся катастрофу.
- Ну как же. Он ведь у нас... - слово, произнесенное им, вызывает у меня ужас, брезгливость, гнев - только не недоверие. Потому что почва для подозрения уже подготовлена.
- Он потому и боцмана на дух не переносит, что тот его отшил, - буднично продолжает Боз, не замечая моего перекошенного лица, - а ты что, не знал раньше? Эх, темнота...

26

Что делать, что делать... бежать сразу к Найджелу, рассказать ему, ведь ясно же теперь, кто приложил руку, не отвертится... Но все-таки хочется, безумно хочется сделать все самому, первым доложить капитану, пусть перестанет пить и маяться бессонницей... И снять подозрение с моего покровителя, отплатить добром за добро человеку, который столько для меня сделал. Пусть поймет, что и я тоже на что-то гожусь, что умею думать и своей головой... Пусть похвалит, меня же так давно никто не хвалил...
Разумеется, тотчас мчаться к капитану, бросив порученное дело, у меня все-таки не хватило духу. Но каково было дожидаться, пока придут принимать работу, пока заставят доделывать и переделывать, а потом, окинув критическим взглядом, велят еще напоследок отполировать ствол до блеска... Так или иначе, когда, еле дождавшись команды "вольно", я первым рванул по трапу наверх, первый помощник проводил меня очень не понравившимся мне взглядом. Оставалось надеяться, что виновником моего граничащего с бунтом поведения он счел мой же собственный бунтующий желудок... 
Наверху уже царили сумерки, качка усилилась, и только что заступившей вахте явно предстояла беспокойная ночь. По пути я чуть было не растянулся на палубе, но чудом успел ухватиться за какую-то поперечину... виноват, бизань-гик. Как ни странно, голова продолжала работать и впитывать новые сведения в самых неподходящих для этого обстоятельствах.
Чувствуя где-то за пазухой нестерпимо тлеющий уголек, раздираемый одновременно и страхом, и азартом охотника, я осторожно двинулся к заветной двери...
- Ты что тут делаешь, парень?
...........
Обратный путь до боцманской каюты занял гораздо меньше времени. Почти влекомый за куртку, не в силах что-либо понять, я все надеялся, что вот сейчас доберемся до его вотчины - и все прояснится, он наконец-то поймет и отпустит мое плечо, которое уже нестерпимо ломило...
С грохотом захлопнув дверь, неузнаваемый, чужой и страшный Найджел молча швырнул меня на настил, одной рукой, как клещами, стиснув шею, другой яростно дергая не желающие отстегиваться подтяжки...
- За что?!!!
Свирепые, режущие удары посыпались один за другим на спину, плечи, зад, подставленные руки, а я орал в голос и не мог понять, почему никак не кончится этот кошмарный сон.
- За что? За что, сэр?
- Ах ты... сукин сын... он еще спрашивает... ах ты гаденыш, да тебя убить мало...- задохнувшись, он на миг остановился, но тут же возобновил усилия, да так, что перед глазами будто что-то вспыхнуло ярким светом. Ослепленный нестерпимой болью, изо всех сил рванувшись, я сумел упасть на бок, выставив перед собой исполосованные руки:
- Сэр! За что! Я правда не знаю!
Он не успел остановиться, и тяжелые кожаные ремешки обрушились прямо на прижатые к животу колени. Захлебнувшись воем и слезами, я скорчился на полу, уже ни на что не надеясь. Но новых ударов не последовало. Чуть справившись с болью и снова научившись дышать, я осторожно открыл один глаз. Найджел, расхристанный и мокрый, стоял надо мной, тяжело дыша. Подтяжки он по-прежнему крепко сжимал в кулаке, но я почему-то сразу понял, что опасность миновала. И когда он протянул мне руку, я принял ее и дал поставить себя на ноги. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Потом он кивнул на рундук и сказал:
- Садись.
.......................
- Парень, ты или сумасшедший, или слабоумный. Хоть убей, не могу уразуметь, как у тебя это получается.
- Что, сэр? - спросил я тихонько.
- Не успел одного угробить, а уже готов другого подвести под трибунал... Ну ты что, так ничего и не понял?
- Но преподобный - это же не то, что Дулитл, тот вам ничего не сделал...
- Что?
Найджел взял меня за подбородок, заставив поднять голову. Пристально заглянул в глаза. Наконец, уверившись, что на этот раз я не вру, брезгливо убрал руку:
- Вот оно что, а я-то, дурак, сразу не понял... Опять мне, значит, услужить собрался?
Отвечать почему-то не хочется, да он и не ждет ответа:
-  Услужил, ничего не скажешь... только вот ты не знал, паршивец, что прежде топишь самого себя. Теперь, после Дулитла, после всего, что было - ты думаешь, кто-нибудь тебе поверит?
- Но это и правда он, сэр. Ясно же, больше некому. То-то запугивал меня тогда, чтобы я на вас показал... И Билли, небось, пытался совра...
Широкая ладонь мгновенно закрывает мне рот.
- Парень, придержи язык. А то ведь могу и добавить.
Обида сводит горло судорогой, и я чуть не давлюсь от возмущения:
- Что же вы его защищаете-то, сэр? - не выдерживаю я, - он же ненавидит вас, спит и видит, как вас вздернут...
- И этого достаточно?
- Ну... - я несколько сбавляю обороты, уж очень потрясенный у него вид.
- Теперь пока всех моих недругов не истребишь, не успокоишься? Так? Небось еще ждал, что спасибо скажу?
Ответить снова не получается.
- Парень-парень... был у меня один приятель, воевал в диких землях, в глуши, где имени Христова и не слышали.... Пожалел он как-то местного мальчишку, пленного, выторговал ему жизнь, при себе оставил для услужения... Так тот в первом же бою отправился в захваченную деревню... слушаешь меня?
- Да, сэр, - отвечаю я почему-то шепотом.
- ... И принес ему десяток отрезанных человеческих ушей. В знак почтения и глубокой благодарности. Понял? А теперь - вон с глаз моих. Нужен будешь - позову....

27

Жалость к себе сладка. Человек так устроен, что старается всегда защититься от обвинений. Наверное, в глубине души, там, где обитают не мысли, а чувства, у каждого сидит панический страх, что за обвинением последует казнь.
Если ты рос, осыпаемый упреками, то в конце концов к ним привыкаешь. Любое осуждение по привычке принимается в штыки. И тебе в голову не приходит, что осуждение ведь может быть и справедливым. Потому что ты накрепко усвоил в детстве : стоит признать свою вину - и тебе конец.
И вот теперь самое страшное случилось.
Я разочаровал Найджела. Я ему больше не нужен. Как же меня сейчас тянет броситься назад к нему в каюту, просить прощения, все объяснить, поклясться, что это в последний раз, что я все понял и больше никогда-никогда...
Но что-то подсказывает, что не стоит этого делать. И не из боязни все испортить, а потому, что все и так уже испорчено окончательно и бесповоротно.
Я отсиживался в своем обычном убежище, на баке за бухтами каната, где меня и обнаружил Боз. Против ожидания, он не стал насмехаться, а только, опустившись рядом на корточки, уважительно присвистнул:
- Ну и ну. Здоров Найджел драться... а еще говорят, что меру знает... За что тебя так?
- За дело, - буркнул я, не поднимая головы.
Ну почему, когда говоришь правду, тебе никто не верит?
- Ага, - скривился он, - конечно, за дело, по-другому и не бывает...
- Перестань, - попросил я тихо, - опять ты за своё.
- А что, донесешь?
Я, не вставая, попытался лягнуть его ногой.
- То-то же, - кивнул Боз, вновь устраиваясь рядом, - ладно, забыли. Ну за что тебя все-таки?
- Отстань.
Хочется отпихнуть его, но нет сил. От заданного вопроса вдруг волной поднимается в душе совершенно детская обида. И неожиданно для нас обоих я начинаю реветь. Боз даже пугается такой реакции на свои слова.
- Ну ты чего, парень, - ошарашенно произносит он, - ну не хочешь, не говори...
Это оказывается последней каплей. Торопясь, всхлипывая, вытираясь рукавом, я рассказываю ему все, как было. Он потрясенно слушает, не перебивая. Каждый знает по собственному опыту: если выговоришься, станет легче. И к концу рассказа мне как будто и правда легче дышать, не такой тяжелой кажется голова и не так пылают от стыда щеки...
- ... а он мне - одного уже на тот свет спровадил, теперь второго решил туда же? Как он не поймет, больше некому...
- Доказательств нет, - авторитетно заявляет Боз, - узнать бы, где он той ночью был...
Я резко подаюсь вперед, так что кружится голова, и хватаюсь за его плечо, чтобы не упасть:
- А как узнаешь?
Но Боз, чья щека на миг соприкоснулась с моей рукой, уже не слушает. Нахмурившись, он дотрагивается до моего лба:
- Эй, да у тебя жар... А ну погоди.
Я вовсе не намерен прерывать наш разговор, но он уже поднялся и тянет меня за собой:
- Давай-давай, становись. Мне тебя одному не утащить. До лазарета дойдешь?
............
- Ну, что там опять такое? - спрашивает доктор с нескрываемым раздражением. Его оторвали от туалета, завершенного наполовину, и он злобно стирает мыло с недобритой щеки.
- Говорил я тебе, чуть что с рукой, сразу ко мне? Говорил или нет?
Но я даже не смотрю на него, занятый куда более важной задачей - удержать в вертикальном положении голову, которая все норовит свалиться на грудь. Я в последний момент вздергиваю ее, но через минуту все повторяется...
- Сами изволите видеть, сэр. Что это с ним?
- Как бы не лихорадка... видно, грязь в рану попала, обычное дело... дьявол, мало мне других забот... А ну-ка помоги.
После долгих и трудных маневров меня водружают в лазаретную койку, отчего стены и потолок начинают раскачиваться еще сильнее, в такт толчкам волн в обшивку судна. Впрочем, мне уже почти все равно, мне нехорошо, жарко и хочется спать. Последнее, что я успеваю уловить мутнеющим сознанием - шепот Боза, склонившегося к самому моему уху:
- Ладно, Роб, не бери в голову. Давай отлеживайся пока, а я попробую что-нибудь разузнать...
............

Мэри сидит у моего изголовья. Я давно хотел с ней поговорить. И вот как раз подходящий случай.
Мне позарез нужно от Мэри вот что.
Чтобы она признала, что все эти годы была неправа.
Чтобы попросила у меня прощения за все, что сделала.
И чтобы любила.
- Понимаешь, я так надеялся... Все ждал, когда же наконец... Он же меня тогда спас, по-настоящему, я же понимаю...
- С кем это ты, малый? - странно, она никогда меня так не называла. Но ведь и я никогда не обращался к ней просто по имени.
В койке можно лежать только на спине, голова задрана, и слезы текут в оба уха:
- Мэри, я так больше не могу. Что ни сделаешь, все ему плохо. Я из-за него голову подставлял, грех взял на себя, а он...
Большая мозолистая ладонь ложится на мой лоб. Это так приятно, что я даже не удивляюсь поведению Мэри. Почему она, изменив раз навсегда установленным правилам, согласилась посидеть со мной перед сном и даже погладить по голове?
- Какие у тебя руки прохладные...
- Это у тебя лоб горячий. Лежи, не вставай.
- Мэри, ты где?
- Не бойся, я тут.
- Не уходи, пожалуйста.
- Сейчас, парень, я на минуту. Эй, Бен, табачку не найдется?

----------------------------
продолжение следует

Отредактировано АйзикБромберг (2009-03-22 22:27:49)

5

Часть третья

28

Я тону.
Накатывающие сверху волны одна горячее другой, так что я еле успеваю перевести дыхание. Распаренный, мокрый и задыхающийся, я наугад протягиваю руку - и снова нахожу пальцы Мэри. Я уже не удивляюсь ни тому, какая у нее, оказывается, большая и заскорузлая ладонь. Ни вдруг огрубевшему голосу, употреблению в разговоре соленых словечек и новой привычке жевать табак. Ни волшебной перемене, произошедшей в наших отношениях.
Теперь я сполна вознагражден за все, что было.
Она не может уделять мне много времени, у нее полно дел по хозяйству, но навещает так часто, как только может. Кормит с ложки, по каплям вливает в рот травяные отвары. Стаскивает пропотевшие рубашки и обтирает мокрым полотенцем. Несмотря на мой вялый протест, помогает разрешать унизительные, но неизбежные проблемы, связанные с положением лежачего больного. Просто сидит рядом.
Иногда это самое важное, потому что теперь наряду с приступами лихорадки меня преследуют странные полусны-полувидения. В них меня обвиняют в страшных грехах, осмеивают на глазах огромной толпы, приговаривают к изгнанию и небытию. Я кричу, впадаю в отчаяние и никак не могу понять, чего же хочет от меня тот, кто насылает все эти кошмары.
- Мэри...
- Ну, чего тебе опять? Лихорадит?
- Страшно.
- Чего страшно?
- Не знаю. Вообще. Мэри, я грешник?
- Не без того. Но жить-то все равно надо.
- Нет, ты не понимаешь.
- Понимаю. Все под богом ходим. Только и бояться тоже надо уметь.
- Это как?
- Ты бойся, но... как бы сказать... Не до потери человеческого облика. В меру.
- Научи меня...
- Научу. Так, четыре склянки. Я пошел. И чтоб тихо тут без меня, понял?
.........................
Наутро в голове чуть проясняется. Я уже твердо помню свое имя, понимаю, что нахожусь в лазарете, и немало смущен тем фактом, что принимал высокого плечистого Найджела, кулаком вбивающего в доску полудюймовый гвоздь, за собственную мачеху. Да и за каким чертом она мне вдруг вспомнилась - хоть убей, объяснить не могу.
Доктор Чейни при виде меня не скрывает своего удивления.
- Я уж думал, вам день-другой остался, юный джентльмен, - простодушно заявляет он, подходя к моему ложу, - с таким обычно долго не живут.
- Юнга, сэр, - поправляю я его. "Young gentlemen" на борту именуют таких же, как мы, ребятишек, только из господ. Несмотря на детский возраст, они уже носят мундир и стоят неизмеримо выше опытных моряков, годящихся им в отцы. А нас, чтобы отличить от них, принято называть просто "boys".
Чейни сегодня явно в духе.
- Ладно, юнга, - хмыкает он, - тогда слушай мою команду и выпей-ка вот это. Да лучше нос зажми, гадость несусветная, предупреждаю...
Не успеваю я принять из его рук стакан резко пахнущего травяного отвара, как в дверь без стука просовывается круглая мальчишечья физиономия.
Боз пребывает в каком-то азартном веселье, даже голос звучит на полтона выше обычного:
- Мистер Чейни, разрешите тут больного навестить? Христианский долг как-никак...

29

Я рад появлению Боза. Вид бодрого и здорового посетителя порой действует на тяжелого больного лучше всяких снадобий. Вот только почему выражение его лица вызывает у меня в памяти недавнюю сцену, когда я возвращался на палубу после знакомства с рундуком, а парни толпой поджидали меня у трапа в предвкушении потехи...
- Ну ты как тут? - выпаливает он, нетерпеливо переминаясь на месте. Видно, что спрошено для проформы, ему сейчас явно хочется не задавать вопросы, а отвечать на них.
- Все в порядке, - так же дежурно отзываюсь я. Да другого он и не ждет, жаловаться в мужской компании, тем более на борту, не принято.
- Ну что, парень, - сразу переходит он к делу, - кажется, и правда что-то есть.
- Уилкс? - спрашиваю я тихо, глазами указав на Чейни, гремящего стеклом за шкафом в дальнем углу лазарета. Боз тоже переходит на шепот:
- Он. У тебя, похоже, нюх на такие вещи.
- Ты о чем? - немедленно ощетиниваюсь я, готовый насмерть отстаивать свою репутацию нормального мужчины.
- Не о том, - смеется Боз, - не бойся. Ладно, так рассказывать или нет?
- Ну!
- Короче, - серьезнеет он, - дела такие. Уилксу покойный Билли тоже стоял поперек горла. Вот и решил, видно, преподобный двух птиц убить одним выстрелом. Билли знаешь, как уложили?
- По голове, - неуверенно вспоминаю я слышанное на суде, - только как он смог, слабый же, руки как спички... А тут здоровый парень, взрослый почти, он что, сам поддался? А еще его надо было чем-нибудь тяжелым хватить, да так, чтобы череп треснул. Уилксу такой тяжести, поди, и не поднять.
- Все проще. В висок. Железкой какой-нибудь, ну или камнем, хватит и небольшого. Место такое, что уложишь наверняка.
- Точно. Как я сам не понял. Тогда, конечно, и преподобный справится...
- Ага. Знал же, на кого подумают. О Найджеле и так молва идет, вот и скажут - мол, дыма без огня не бывает, значит, и правда было у них что-то.
- Ну да, - киваю я, вспоминая тот разговор с Уилксом, - ну да...
Я смотрю на Боза с завистью. Это чувство еще усиливается моей собственной неспособностью связывать факты воедино. Зато когда тебе все растолкуют, картинка складывается на удивление просто.
- Ну хорошо, - возражаю я больше для вида, - а доказать как?
- Пока не знаю, - признаётся Боз, - вот если бы найти, чем убили. Или, может, его кто-нибудь все-таки видел. Разузнать бы, пока время есть.
- Какое время?
- До берега, вот какое. Скоро в Дувр заходим, дня через два.
- Верно, заходим, уже уборку объявили. Парни все при деле, драют палубу, одного тебя ищут.
Мы оба разом оборачиваемся. Я снова поражаюсь тому, как крупный, высокий Найджел в своих тяжелых сапогах умудряется передвигаться по скрипучему настилу почти бесшумно.
- Виноват, сэр, я к больному...
- Еще разберемся. А сейчас марш наверх, найдешь Бингса и доложишь ему все как было. И пусть работу тебе даст, после проверю. Как понял, юнга?
- Вас понял, сэр.
Боз поспешно покидает помещение лазарета и осторожно прикрывает за собой дверь. Мне жаль только что обретенного друга, но, чувствую, заступаться за него перед начальством сейчас не стоит. Особенно учтывая, что слух у Найджела хороший, и он мог еще, не дай бог, уловить из нашего разговора что-нибудь такое, чего ему знать пока не положено.
- Ну и что он тут у тебя забыл?- интересуется боцман.
- Да так, сэр, навестить...
- Ну ясно, что из благих побуждений, а не от работы отлынивать. Он же от меня с верхней палубы улизнул, думал, я не замечу. Прав Чейни, распустили вас тут.
- Что, Дик? - тут же спрашивает доктор из-за шкафа.
- Да вот, Бен, - отзывается Найджел, повысив голос, - говорю, бардак развели на судне, доктор всякий день пьян, а боцман вместо дела с ним беседы ведет душеспасительные.
При этих словах в углу со звоном падает и катится по настилу что-то, по звуку подозрительно напоминающее пустую бутылку.
- Грех тебе, Дик, возводить поклеп на друзей, - меланхолично отзывается Чейни, утираясь рукавом, - да и какой с меня спрос, я человек маленький. Ты капитана видел?
- Видел. Не в пример тебе, трезвый и при деле.
- Ну да, а глаза как у покойника.
- Так это из-за Дулитла. Значит, непропащий человек, совесть имеет. А ты вот свою пропил...
- Да погоди, - злится Чейни, - я тебе о деле говорю. Посмотри, что на борту творится. Был бы, как ты, суеверной деревенщиной, сказал бы, что на судне лежит проклятие.
- Полегче на поворотах, - сдвигает брови Найджел, - думаешь, мне плевать? Что могу, делаю. А вот сидеть, как ты, с бутылкой в обнимку, это, конечно, лучше.
- Ученого человека обидеть нетрудно, - с достоинством отвечает Чейни, - главное, кулаки потяжелее отрастить, вот и будешь прав.
- Ладно, прости, - бурчит Найджел, - и правда черт-те что творится, и начальство все на взводе, и матросы шепчутся... ладно, я чего пришел? Как тут наш больной, скоро встанет?
Следует тяжелая пауза, свидетельствующая о том, что в душе доктора борются оскорбленное достоинство и профессиональный долг.
- Еще бы денек-другой, для надежности, - нехотя отзывается он наконец, - береженого бог бережет.
- Ну тогда вот что, - Найджел решительно поворачивается ко мне, - ты у нас грамотный, в школе учился?
- Да, сэр.
- Тогда хватит бездельничать. Держи.
- Что это, сэр?
- Морской устав. И чтобы назавтра первая глава от зубов отскакивала. Приду - проверю.

30

Я  вернулся домой.
Я вырос, стал взрослым и сильным, как Найджел. Много лет ходил с ним на "Геркулесе", сперва помощником боцмана, потом сменил Найджела на его посту, потом дослужился до лейтенанта. И вот сейчас вновь переступил порог родного дома.
Странно, Мэри совсем не изменилась. Все те же редкие серебряные нити в волосах, строгое платье и чепец. И все так же вышивает очередную белоснежную салфеточку.
- Матушка... - никогда не любил так ее называть, но уж ладно, пусть. Сегодня у нас праздник. Я вернулся к ней, выиграв схватку с жизнью, на мне лейтенантский мундир, в правой руке треуголка, левой я придерживаю шпагу. И еще мне положено жалование. Я доказал ей, что не такой уж я пропащий, что теперь она может на меня рассчитывать. Как прекрасно чувствовать себя взрослым...
- Матушка, это я, Роберт, вы меня узнаёте?
Но я уже уловил что-то не то в ее взгляде, и хотя она не раскрывает рта, за какую-нибудь долю секунды мне все становится ясно.
Ничего не изменилось. Все годы стараний были напрасны. Ни мой чин, ни жалованье ничего не стоят теперь. Я должен был раньше подумать о родителях, когда норовил чуть что улизнуть из дома, когда думал только о своем удовольствии, когда путался с Джун, когда шатался с мальчишками в порту, среди пропойц и шлюх. А отец в это время надрывался в мастерской, и некому было ему помочь. Это я свел его в раннюю могилу - своими выходками, дерзостью и ленью. А Мэри одной пришлось совсем худо, после того как я пропал неведомо куда. И ничего теперь не исправишь. Поздно.
- Нет! Нет! Матушка! Послушайте меня!
- Эй, парень, будет тебе орать, ночная вахта рядом, перебудишь ведь всех...
Еще несколько мгновений я пытаюсь сообразить, что происходит. Вокруг сыро и темно. Койка мерно покачивается, совсем тихо, наверное, снаружи почти полный штиль. Лазарет освещают жиденькие лучи рассвета. Я жив, я снова маленький, Мэри далеко, и я теперь ни в чем не виноват.
- Что, плохое приснилось? - интересуется Найджел, в утренних сумерках выглядящий совсем не так, как днем. И спина не такая уж прямая, и морщины вокруг глаз явно не только от моряцкой привычки щуриться на солнце, и еще утренний кашель, расплата за пристрастие к табаку. Отчетливо видно, что он уже далеко не молод, потрепан жизнью и порядком устал. Почему-то именно это вызывает огромное облегчение, как будто его несовершенство каким-то странным образом оправдывает мое собственное.
- Плохое, сэр. Мне когда еще говорили, что я пропащий, и толку от меня никакого. Видно, так и есть.
Найджел кривит рот, что, как я уже знаю, у него означает крайнее раздражение.
- Так и будет, если голову себе этим забивать, - резко произносит он, вдруг чем-то напомнив мне отца. - Хватит уже, всё, дело прошлое. Сколько можно?
- Виноват, сэр...
- Кто тебе говорил-то такое? - неожиданно спрашивает он.
- Что? А, это... Мэри, кто ж еще.
- Это которую ты все по ночам звал?
- Так, сэр.
- И что, так с этим и носишься? До сих пор?
- А что я сделаю-то, сэр, ведь и правда так, дома от меня сроду толка не бывало. Мэри не помогал почти, да еще отец думал - вырасту, так он дело мне передаст. Старался бы как следует, вот и было бы по-хорошему, как у всех...
- Как у всех? Это, значит, когда все как положено?
При этих словах он странно усмехается, будто увидел за моей спиной что-то забавное, но не совсем пристойное.
- А хочешь, покажу кое-что?
И не меняя выражения лица, запускает руку за ворот и вытягивает оттуда уже знакомый мне медальон.
- Я тебя обманул давеча. Моя это семья, жена и мальчишки, в Глазго остались. Деньги шлю исправно, навещаю раз в год, денька на два, а там снова в море... все честь честью, у других и того нет...
- Почему... почему, сэр...
- А потому что девять лет назад тоже вот решил, что пора за ум браться. Чтобы, значит, было как у всех. А то состаришься, и будешь один как перст. Мало ли что к женщине меня сроду тянуло не больше, чем к фонарному столбу...
Я сижу в койке не дыша и не зная, куда девать глаза. Но он уже не замечает меня, страстно доказывая что-то самому себе, будто продолжая начатый много лет назад, но так и не законченный спор.
- Ну и женился на первой приличной девице, что подвернулась, мне же без разницы... дурное дело нехитрое. А пока понял наконец, что же я, дурак, делаю, успел уже двоих настрогать. Вот тебе и весь сказ...
Наконец он снова переводит взгляд на меня, возвращая на лицо привычное выражение - уверенное и чуть недовольное.
- Так что успокойся, юнга, дура она была, твоя Мэри... И всё, хватит прошлым маяться, давай лучше о будущем подумаем. Книжку давай сюда. Урок на сегодня выучил? Начинай...

31

Найджел устало захлопывает книгу.
- Не пойдет. Еще раз. Звания по порядку возрастания.
- Матрос... старший матрос...это... Leading Rate... потом... Chief Petty Officer...
- Petty Officer, юнга. Плохо. Так-то ты готовился...
- Готовился, сэр...
- Не вижу. Хотел тебе нынче вторую главу дать, да, похоже,поторопился. Голова другим забита. О чем думаешь?
Я вздрагиваю, вспомнив давешние отцовские слова. Мне невыносима мысль, что он ведь тогда мог быть и прав. Вроде бы я вчера честно пытался приготовить урок. Но, что греха таить, думалось мне все больше о вещах, далеких от предмета моих стараний...
- Виноват, сэр... - бормочу я, - запомнить не получается.
- А говорил, память хорошая?
- Хорошая, сэр, только не на такое...
- Память должна быть на всё. Постарался бы, так смог.
- Я старался...
Найджел хмыкает.
- Кого обмануть думаешь, юнга? Твое ведь будущее на кону, не мое. Или решил, что теперь все у тебя само пойдет?
- Нет... правда, нет... я не хотел...
- А это ведь только начало. Ремесло придется осваивать. Да не с книжкой, а по-настоящему, на палубе, в качку, в дождь, ветер... тогда тоже скажешь, что запомнить не получилось?
Странно, я и не знал, что можно так стыдиться из-за такой ерунды. Обещал что-то сделать и не сделал. В первый раз, что ли?
- Простите, сэр, я все понял... я правда завтра приготовлю...
- Вот завтра и проверим, как понял. А сегодняшнего урока ты не выучил. Что за это полагается?
Я на миг замираю. Бросаю на Найджела быстрый взгляд.
И, решительно сглотнув, начинаю выбираться из койки.
- Отставить, юнга. Прощаю на этот раз. Подождем до завтра...
...........
Намертво вцепившись в переплет скверного серого картона, не разгибаясь, я сижу над неряшливо отпечатанными страницами и долблю, долблю так, как никогда в жизни. Я не обращаю внимания, что в лазарете стемнело, и доктор, покачав головой, поставил поближе к моему ложу зажженную лампу.
Боз, ближе к ночи просунувший было голову в дверь, наткнулся на его свирепую физиономию и исчез, не рискнув войти целиком. Сам я его просто не заметил, поглощенный своим занятием. То же можно сказать и о некоем приглушенном разговоре, состоявшемся чуть позже в паре ярдов от меня. Его содержание, хоть и уловленное моим слухом, не коснулись мозга и не застряло в памяти. Знакомые голоса раздавались из укромного уголка, отгороженного от остального мира лабораторным шкафом:
- ...вызвал к себе и давай пытать по новой: в какое место ударили, да чем, да с какой силой, да скоро ли смерть наступила...
- А ты что?
- Ну что я? Слава богу, не вчера родился. Отвечаю - все записи в сохранности, сэр, извольте сами убедиться... и журнал ему под нос. А он: записи это ладно, а вы мне скажите, по вашему разумению, кто это все-таки мог быть? Сильный мужчина или не обязательно, да с какой стороны, да каким орудием, да нет ли кого на борту, кто с собой мог иметь подходящий предмет...
- Орудие тут какое угодно может быть. Да и с чего решили, что это преднамеренно? Прихлопнуть могли сгоряча, в ссоре, или палубу качнуло, да и приложился неудачно, или...
- Орудие как раз не любое. Предмет маленький совсем, тут большого и не надо. Да и знали, куда били, аккурат в висок, так что не волнуйся, все честь по чести. Капитану-то я ничего не сказал, а потом уже, вечером, вспомнил, о чем тут мальчишки шушукались...
- Так ты слышал? И мне не сказал?
- А тебе к чему, скажи на милость? Так, вздор всякий. Сами решили найти злоумышленника. Молодежь, ясное дело, лучше всех разбирается. Даже преподобного припомнили, до кучи...
- Вот же паршивец, мало ему одной взбучки... Опять за свое взялся.
- Да погоди ты. Я вот тоже посмеялся тогда. А потом, позже, мне в голову и стукнуло...
- Что это?
- А то, что капеллан на правой руке перстень носит. Черный такой, увесистый, и размером немаленький... Вот и думаю теперь, что делать... Докладывать, или...

32

- Давай, чины по возрастанию.
- Able Rate, Leading Rate, Petty Officer, Chief Petty Officer.....
- Стоп. Теперь по убыванию.
- Admiral of the Fleet, Admiral, Vice Admira, Rear Admiral, Commodore, Captain Commander, Lieutenant Commander...
- Состав экипажа.
- Капитан, помощники, офицеры, унтер-офицеры, сержанты, капралы, боцман, квартирмейстер, штурман...
- Хватит. Судовая роль.
- Э-э... журнал...
- Документ.
- Документ, в котором значатся имена, должности и обязанности членов экипажа...
- Вроде того. Ладно, будет. Вот теперь вижу, что учил. Вторую главу приготовишь на завтра. Как понял?
- Все понял, сэр...
- И гляди, другой раз не спущу. Все сразу припомню, и лень вчерашнюю, и болтовню не по делу...
- Э... какую болтовню, сэр?
- А с толстяком этим, как его... Грегори Боз, вечно нос сует куда не надо. Вахтенный говорит - вчера у капеллановой каюты его видел... ну, не у самых дверей, так, крутился неподалеку... Что ж вы его в покое никак не оставите?
Наученный горьким опытом прошлого раза, не спешу отвечать на вопрос.
- Парень, - спокойно произносит Найджел, - посмотри на меня. Посмотри, я сказал.
Лицо у него помятое, серое с недосыпа, резче стали морщины вокруг глаз.
- Давай так. Уилкса я знаю хорошо. Если я тебе скажу, что это точно не он, ты угомонишься? Я тебя когда-нибудь обманывал?
Снова угрюмо опускаю взгляд.
- А-а, - вдруг понимает боцман, - что я тогда с медальоном... да, было дело. Хотел, чтоб до тебя дошло как следует. Поганая эта жизнь, юнга, приходится иногда и солгать.
Такого я никогда не слышал не только от взрослых, но даже от своих ровесников. И в кошмарном сне не мог вообразить, что подобные вещи можно произнести вслух. Я был бы меньше ошарашен, признайся мне Найджел, что принимал участие в черной мессе.
- А как же... - растерянно спрашиваю я, забыв о саднящей душу обиде, - а как же так можно, сэр?
Он невесело усмехается, обнажая желтые от табака зубы.
- А тут каждый раз отдельно надо думать. И самому. По-другому не выходит. Ну ладно, хватит тебе койку пролеживать, марш наверх. Найдешь Бингса, он там с парнями, снасти учатся сворачивать. Урок вечером приготовишь. Как понял?

............

В мире взрослых что-то происходит.
Это чувствуется во всем. Общее напряжение повисло в воздухе, и чем ты моложе, тем сильнее его ощущаешь. Офицеры нервничают, нижние чины с остервенением драят палубу, треплют пеньку и латают паруса. О мальчишках и говорить нечего - никто не осмеливается поднять глаза от настила.
Капитан у себя на мостике, взгляд поверх голов, руки сзади сцеплены в замок. Не оборачиваясь, отдает распоряжения застывшему за спиной старшему помощнику. Он очень тих, не бранится и не повышает голоса. Никогда бы не подумал, что это может быть так страшно.
Несколько часов обучения под началом Бингса проходят в унылой тишине, прерываемой только скрипом рангоута, напряженным пыхтеньем самых младших и краткими отрывистыми командами. Кто-то, нечаянно запутав снасть, получает оплеуху, но не смеет даже пикнуть в ответ. Только после четырех склянок второй помощник боцмана чуть ослабляет надзор и отлучается, и я поворачиваюсь к Бозу, который давно поглядывал в мою сторону, но заговорить не рискнул.
- Эй, - шепчу я ему , - что тут у вас?
- Кэп не в себе. Сейчас еще ничего, утром такое творилось...
- Какая муха его укусила?
Он молча и многозначительно улыбается, наслаждаясь своим преимуществом.
- Рассказывай, - требую я...
Через пять минут Бингс возвращается, и на баке снова воцаряется угрюмое молчание. Боз даже повернулся ко мне спиной, демонстрируя полнейшие прилежание и благонравие. Я, как и все, старательно вожусь с такелажем, но время от времени, не выдержав, бросаю быстрый взгляд в сторону мостика. Чувства, которые я сейчас испытываю, можно определить примерно так: натянутое сочувствие пополам со злорадством. И еще к этому примешивается невольное уважение.
На месте начальства я бы сейчас не стоял в струнку, сдерживая себя перед подчиненными, а орал ругательства и бился головой об стену. Завтра заходить в порт, в тихую погоду и мирное время лишившись двух членов экипажа, на борту вместо капитана командует кто-то до сих пор не пойманный, в свидетельстве о смерти лейтенанта вписана наглая ложь, а сегодня утром корабельный врач явился на неурочный доклад и, пряча глаза, тихой скороговоркой...
- А разве его могут судить? - спросил я Боза несколькими минутами раньше.
- Вряд ли, - помотал он головой и добавил, явно повторяя чужие слова: - духовная особа, это тебе не Найджел и не лейтенант... потолкует с глазу на глаз, предложит уйти по-хорошему, пока слухи не пошли...
"- Слухи, упорные слухи, - всплывает у меня в памяти, - они не появляются на пустом месте" . И взгляд Найджела из-за решетки...
- Боз, - шепчу я, замирая от страха и азарта, - ты сам-то веришь, что это он?
- Так для всех будет лучше, - пожимает он плечами, - а тебе что, жалко его стало?
Появление Бингса избавляет меня от необходимости отвечать на вопрос.

33

- Сутки делятся на шесть вахт по четыре часа, вахта с полуночи до четырех - самая тяжелая, именуемая "собачьей"... В восемь утра - четыре сдвоенных удара, половина девятого - одна склянка, девять - один сдвоенный удар, полдесятого - один сдвоенный и одинарный, и так до полудня, когда пробивают рынду, три троекратных удара в судовой колокол...
Cижу, мерно раскачиваясь, глаза слипаются, и вдруг, на секунду провалившись в сон, вздергиваю голову и просыпаюсь.
Постранство вокруг меня слабо освещено масляным фонарем, сыро, в щели задувает, по переборкам движутся взад-вперед бледные дрожащие тени. Зябко, неуютно, очень хочется спать. Оторвавшись от урока, я воровато поглядываю на собственную койку. Неудобная, полусырая и холодная, сейчас она представляется мне самым желанным на свете ложем, особенно как вспомнишь, в котором часу завтра вставать. Теперь, когда рядом нет Найджела, чувство долга слабеет, зато голос врага человеческого звучит все отчетливее. Я уже готов забыть все благие намерения и отложить книгу, когда с верхней палубы по трапу начинает спускаться пара босых и грязных ног, в точности таких же, как мои собственные. За ней следует другая, третья, и предназначенный для нашего ночлега отсек жилой палубы постепенно заполняется моими товарищами. Мне неловко перед ними, работавшими на ветру и холоде еще добрых два часа после того, как я был отпущен для приготовления урока. Привелегированное положение сделало то, чего не могло сделать наказание - превратило меня в изгоя.
Угрюмо, в полном молчании, вчерашние друзья смотрят на меня. Боз прячет глаза и делает вид, что со мной незнаком. И когда я уже начинаю подозревать неладное, по трапу запоздало спускается маленький Сай, изрядно прихрамывающий и с зареванной физиономией.

.......................

- Сутки делятся... сутки делятся...
- Стоп.
Найджел опускает книгу на стол и припечатывает сверху ладонью.
- Хватит. Я тебя предупреждал.
Мне не страшно. Не обидно. Мне просто никак.
- Я не буду вашим помощником, сэр, - произношу я, не узнавая собственного голоса.
Найджел застывает на месте, как в игре "Замри!". Медленно поворачивается в мою сторону.
- Что ты сказал, сынок, повтори, я не расслышал.
- Я не бу...
Меня прерывает затрещина. Судорожно вздохнув, я заканчиваю:
- Я не буду вашим помощником. Простите.
Найджел замахнулся снова, но, видно, сообразив, что это не поможет, уставился на меня в упор.
- Ты что, сдурел? В чем дело?
Не выдержав, я отвожу взгляд.
- Говори, по-хорошему прошу.
Я молчу, сжавшись в ожидании. Проходит несколько секунд.
- Ну и черт с тобой. Ты списан на берег. Завтра зайдем в порт, чтоб духу твоего здесь не было.
- Слушаюсь, сэр, - тихо отвечаю я.
- Убирайся.
Молча поворачиваюсь и иду к двери.
- Стой.
Останавливаюсь. Глаза сухие, внутри все заледенело.
- Что. С тобой. Случилось. Говори, парень.
Найджел приблизился, обошел кругом, нагнулся к самому лицу.
- Бобби.
Вздрогнув, снова отворачиваюсь. Слезы подступают к глазам, но сейчас я знаю точно, что плакать не буду.
- Вот оно что... не хочешь кошку брать в руки.
Я не плачу, нет, проклятье, нет...
Задубевшая рука смыкается на моем запястье, царапая кожу. Найджел тянет меня к хорошо знакомому месту.
- Сядь, юнга. Потолкуем. Сядь, кому сказал. Ну!
Приходится подчиниться. Боцман опускается рядом на застеленный парусиной широкий рундук, но заговорить не торопится. Вынимает кисет, трубку, закуривает.
- Упрямый, значит. Это хорошо. Если, конечно, по делу, а не по дурости малолетней. Думаешь, ты откажешься - другого не найдут? - я не вижу его лица, но слышу, как он невесело усмехается. - Да тут, брат, только свистни...
Найджел неторопливо затягивается, выдыхает табачный дым, неожиданно пряный и ароматный.
- Выход тут только один.
- Какой, сэр?
- Дослужиться до чина, когда самому наказывать не придется. А заодно и тебя не тронут.
- Это кто? - мрачно уточняю я на всякий случай.
- С младшего лейтенанта начиная. Смертная казнь - это да, а вот до шкуры твоей уже не доберутся...
Я смотрю на него, потрясенный.
- Как... с младшего лейтенанта... а вы же...
- Дошло наконец, - хмыкает Найджел, - а с чего, думаешь, я тебе долблю... Учись, парень, учись, пока не поздно. У тебя сильный козырь есть. Молодость.

34

- Проходите, Уилкс. Присаживайтесь.
- Благодарю.
- Коньяку?
- Извольте.
- Вы не удивлены?
- Я давно ждал этого разговора. Неделей раньше или позже - не имеет значения.
- Полагаете, мной движет личная неприязнь?
- Как можно, сэр? Офицер и джентльмен не позволит себе скатиться до сведения счетов. Рано или поздно обязательно отыщется законный повод.
- Так передо мной жертва клеветы?
- Я не вижу смысла, капитан, оправдываться перед тем, кто предубежден против меня.
- А вы предпочитаете предстать перед беспристрастным судом?
- Беспристрастен только один суд. Но я надеюсь предстать перед ним не раньше, чем сумею искупить земные прегрешения.
- Все-таки вам есть в чем покаяться, Уилкс.
- Да, сэр. И я заслужил все, что происходит нынче со мной.
- Могу ли я узнать, чем именно?
- Ненавистью, которую питал к ближним, ничуть не более грешным, чем я сам.
- Вы имеете в виду меня или Найджела?
- Что толку в именах, сэр. Слишком много их пришлось бы называть.
- Еще рюмку?
- Благодарю.
- Вы ненавидели Уильяма Берри?
- Как и вся команда, сэр.
- Вы убили его?
- Я много раз мечтал об этом.
- Он вас шантажировал?
- Нечем было.
- Но вы были на него обижены?
- Не больше, чем юнга Браунинг.
- Так это он убил?
- Хотел бы я так думать. Но вряд ли. Силенок бы не хватило. Впрочем, это предположение не глупей любого другого. Позволите еще рюмку?
- Может, вам уже довольно, Уилкс?
- А я еще рискую что-то потерять, сэр? Ваше уважение? Репутацию на борту? Доброе имя в глазах церкви?
- Хотя бы самоуважение.
- На что оно мне, лишенному всего остального?
- Помнится, в детстве я слышал на проповеди, что любому грешнику остаётся надежда на спасение.
- Я грешен прежде всего перед собой, сэр, за что и готов понести наказание. И закончим на этом. Можете быть спокойны, завтра поутру первым человеком, ступившим с трапа на берег, буду я...

35

- Анна-Мари, Анна-Мари, прощай!
Ветер в снастях поет,
Русые кудри вьет.
Встретимся мы через год
Или нет?
К весту наш курс, хей хо!

Первый куплет проревел сорванным голосом невысокий, коренастый детина с голыми мускулистыми руками и лицом, изуродованным шрамами. Его собутыльники, сдвинув кружки, с чувством подхватили припев. Тянули они кто в лес, кто по дрова, но были при этом так серьезны, что никому и в голову бы не пришло улыбнуться. Веселье за соседним столом явно достигло высшей точки, и я вопросительно покосился на Найджела. Но он остался совершенно невозмутим, только слегка кивнул в знак того, что причин для беспокойства нет.
- Смотри, парень, - наставлял он меня поутру, приводя себя в порядок перед торжественным сходом на берег, - сегодня день особый. Хоть ты и вырос в портовом городе, тебе многое будет впервой. В общем, держись меня, помалкивай, смотри и учись. Пей, сколько я позволю. А если почуешь, что пахнет дракой, живо ныряй под стол или отползай в угол подальше, где не достанут. Понял?
-  Так точно, сэр, - нервно ответил я, в сотый раз одергивая на себе единственный приличный костюм, пошитый еще Мэри год назад. И штаны, и куртка уже стали мне коротковаты, да и совсем новыми, по чести говоря, назвать их было нельзя. Но, по крайней мере, все было чистое и опрятное. Поплевав на сапоги, я тщательно натер их ветошью, стараясь придать себе чуть более праздничный вид.
- Ничего, юнга, - подмигнул мне Найджел, - сойдет. Где наша не пропадала...
Тут, переусердствовав в громкости исполнения, солист за соседним столом впезапно захрипел, закашлялся и вынужден был уступить партию одному из товарищей. Тот, похоже, обладал более крепкой глоткой, зато безбожно фальшивил.

Анна-Мари, Анна-Мари, встречай!
Ветер нас к дому мчит,
Сердце сильней стучит.
Черных волос твоих
Вижу вихрь!
К дому наш путь, хей хо!

Не в пример этим горлопанам, Найджел с самого прихода держался в кабаке степенно и тихо, чем даже слегка меня разочаровал, ибо в моем понимании настоящий морской волк должен был вести себя на берегу несколько иначе. Но, к моему удивлению, его встретили дружным приветствием с разных сторон зала. Наша компания, включая, кроме самого боцмана, двух его помощников, оружейного мастера, парусного мастера, старшего плотника и прочих, была удостоена всеобщего внимания. После первого обмена новостями,  вопросами и солеными шуточками  все, наконец, приступили к тому, о чем мечтали месяцами, терпя начальственные взыскания, стоя в непогоду ночную вахту или часами работая помпой в трюме, по щиколотку в ледяной воде. Как ни старался я держаться стойко, голова пошла кругом после первого же стакана, и Найджел только прицокнул языком, глядя на меня.
- Ну ты даешь, парень. Что, дома вовсе этого не знал?
Припомнив давнюю историю, связанную с Мэри и ее настойкой, я отрицательно помотал головой.
Сам боцман пил, пожалуй, побольше прочих, но выпивка, казалось, совсем на него не действует. Да и остальные мужчины, поражая мое воображение, осушали кружку за кружкой, почти не меняясь при этом в лице. Разве что их обветренные красные физиономии приобретали какое-то задумчивое выражение, да разглаживались морщины вокруг глаз...

Если ж вкруг мыса Горн
Выпали мне пути,
Мне не помогут черные,
Русым меня не спасти.
Зелень твоих кудрей
Льется тугой волной.
Голый Ганс,
О голый Ганс,
Попляши со мной!

С последними словами песни, бог весть отчего, я вдруг ощутил дурноту и сильное головокружение. Пол под ногами качнулся, вновь превращаясь в палубу, и плохо соображая, мало что видя, я только почувствовал, как две пары крепких рук волокут меня по направлению к двери...
- Эй ты, как там тебя, Боз, ну-ка прямым курсом сюда! Вот, посидишь с ним, пока не очухается. Да смотри, случится что - голову оторву, - донеслось до меня вместе с обрывком последнего куплета, прогремевшим из раскрытой двери кабака:

- Голый Ганс,
О голый Ганс,
Попляши со мной!

36

- Давай, парень, пусть прочистит до конца, легче станет.
Я испытывал сильное желание заткнуть Бозу рот, но не мог, занятый более важным делом. Я стоял, перегнувшись через деревянные перила, отполированные животами моих предшественников, и возвращал все съеденное и выпитое за сегодняшний вечер. Волны дурноты накатывали одна за другой, и оставалось только терпеть и молиться, чтобы все это когда-нибудь закончилось.
Боз сидел рядом на крыльце, деликатно отвернувшись, чтобы не смущать меня.
Дождавшись, наконец, окончания шторма, я со стоном разогнулся, помедлил еще секунду и на нетвердых ногах направился к Бозу. Тот подвинулся, освобождая мне место:
- Отпустило? Плюнь, все новички поначалу так, а потом ничего, привыкают.
- Чего пристал, - буркнул я в ответ, задетый его снисходительным тоном, - тебя просили?
- Так Найджел и Бингс тебя наружу волокли, подышать, а тут я на грех попался. Совсем, что ли, не помнишь?
- Нет. Стакан брал - помнил, а потом как отрезало... Ну и дрянь, - с чувством добавил я и смачно сплюнул в сторону.
Мы помолчали. Сидеть на крыльце было зябко, но пока терпимо, да и возвращаться в кабак совсем не тянуло. Ночной ветерок приятно освежал ноющую голову; желудок, добившись своего, тоже угомонился. Теперь хотелось только одного - замереть и не двигаться, чтобы не спугнуть это блаженное состояние.
Тут из-за неплотно прикрытой двери снова донеслись крики, смех и хриплый голос, уже выводящий новую песню.

О несчастный Ройбен Ренцо!
Ренцо, парни, Ренцо!
В матросы Ренцо устроился,
Попал на борт китобойца.
Но не знал он в жизни удачи:
Разложили его однажды у трапа
И всыпали сорок горячих…

На последних словах Боз многозначительно хмыкнул. Я мрачно потупился, снова вспоминая, к какой касте корабельной иерархии теперь принадлежу.
- Ну и как он, - внезапно произнес Боз, - не очень зверствует?
- Кто? - спросил я удивленно.
- Кто-кто, Найджел твой. Ему, если раз попадешься, неделю чесаться будешь. Так каково у такого в учениках...
- Да ты что, - возмущаюсь я, - он не такой, что ты вообще понимаешь...
- Ага, как же. Может, скажешь, у нас на борту в боцманах святой ходит?
- Ну... нет, конечно. Всякое бывает. И дерется иногда... Но все равно... А что он... ну, это...
- Содомит, - с ухмылкой подсказывает Боз.
- Ну да... ну и что... знаешь, не сказали бы, сроду не догадался. Человек как человек...
- Ты много таких знал? - странно изменившимся голосом спрашивает Боз.
- Нет, - вынужден я признать, - никогда.
- Вот и помалкивай, - с неожиданной злостью отвечает он, - еще узнаешь, каково это - у такого под началом ходить...
- А что? - осторожно спрашиваю я, чувствуя себя последним дураком.
- А то, что пока ты в юнгах, цена тебе на борту грош. Покалечишься или концы отдашь, никто слова не скажет. А бывает и хуже того.
- Куда уж хуже... - я осекаюсь, внезапно поняв, о чем речь.
- Бывает, не бойся, - заверяет он меня, - тут к кому попадешь. Если старший совесть имеет, считай, повезло. А то... нет-нет да перехватит на галерее, когда нет никого, ножиком потычет, не сильно, так, припугнуть... И ухмыляется вот этак - ну что, надумал? Нет? Смотри, парень, у меня терпение кончается... Даю сутки на раздумье, а потом уже спрашивать не буду...
- С тобой что... правда такое было?- задаю я идиотский вопрос.
- Не твое дело, - зло отвечает Боз, и по звуку голоса я ошарашенно понимаю, что он вот-вот заплачет.
- А ты что?- снова спрашиваю я, не в силах остановиться.
- А я... - начинает он, но внезапно удивленно поднимает брови и, указывая на что-то за моей спиной, неестественно таращит глаза, - эй, смотри, парень, это за тобой, наверное.
Я поспешно оборачиваюсь к дверям - и вдруг, оглушенный ударом в затылок, мешком оседаю на занозистые доски крыльца...

37

Пробуждение с похмелья никак нельзя назвать приятным. Даже если оно не происходит ветреным осенним утром на сыром крыльце матросского кабака и не сопровождается острой болью в затылке, как в моем случае. А все эти обстоятельства, вместе взятые, кого угодно способны повергнуть в уныние. Открыв глаза, я застонал от отвращения к окружающему миру и поспешно зажмурился. Но лежать на голых досках было неудобно, с непривычки ломило все кости, и вдобавок ужасно хотелось пить. Поняв наконец, что снова провалиться в спасительное забытье не удастся, я осторожно приподнялся, опираясь на руку, и огляделся по сторонам. Видимо, я находился в одном из так называемых веселых кварталов Дувра. Кругом высились двух- и трехэтажные кирпичные дома довольно уродливого вида, порядком обветшалые, черные от въевшегося угольного дыма, разделенные грязными двориками, узкими, как колодцы. Судя по солнцу, было позднее утро. Но здешние обитатели, похоже, не доверяли дедовской поговорке, прославляющей того, "кто рано ложится и рано встает". В соседних домах только-только начинали открываться ставни. Слышались вялая перебранка, плеск выливаемой из ведра воды, скрип несмазанной двери, собачий лай. На крыльцо дома напротив вышла неопрятная молодая особа в одном шлафроке и ночном чепце и, совершенно не стесняясь своего вида, сладко зевнула и поскребла пятерней в спутанных волосах. Смутившись, я поспешно опустил голову.  От этого движения боль в затылке запульсировала с новой силой. Чем же меня вчера так приложили...
Впрочем, додумать свою мысль до конца я не успел, потому что входная дверь противно заскрипела, пропуская на крыльцо массивную мужскую фигуру . Раскачивающейся походкой, выработанной годами пребывания на шаткой палубе, ко мне приблизился первый помощник боцмана. Его пухлая физиономия, и раньше-то не часто озаряемая улыбкой, сейчас недвусмысленно сулила все кары небесные каждому, кто подвернется под руку.
- Имя? - буркнул Джексон, явно ища, к чему придраться.
- Юнга Браунинг, сэр.
- А ну встать!
Я поспешно выполнил приказ.
- Пьян, что ли? ( в переводе это означает : три дюжины кошек хочешь? )
- Никак нет, с похмелья... ( благодарю покорно, сэр, не хочу...)
- Как тут оказался?
- Вчера дурно стало, сэр, вывели наружу, подышать.
- Так всю ночь и пролежал?
- Виноват, сэр, - ответил я, припомнив многочисленные советы парней, касающиеся подобных случаев. Неважно, вправду ли ты  виноват или нет, и возможно ли вообще в твоем положении быть виноватым. Главное - чтобы высший ясно почувствовал, что ты признаёшь его власть и хорошо помнишь свое место. А то ему, чего доброго, захочется освежить в твоей памяти морской устав.
- Черт с тобой, - проворчал Джексон, меланхолично ковыряясь в зубах, - вольно. Давай, живо дуй к боцману, он уже на ногах, тебя спрашивал. Ну!

.....................

- Так что там у вас все-таки стряслось, молодой человек? - полюбопытствовал Чейни, ощупывая мой затылок, - здесь больно?
- Ой....
- Ясно. Повезло, всего-навсего шишка.
- А что могло быть?
- М-мм... - неторопливо протянул Чейни, - выбор богатый. Например, перелом первого позвонка. Или, как легкий случай - сотрясение мозга.
- Да ну?
- Вот тебе и ну. Затылок вообще слабое место, особенно если умеючи взяться. Не знаю почему, но тот, кто бил, еще придерживал руку. С кем подрался, герой?
- Ничего я не дрался. С Бозом болтали... А потом он... это...
- Что? - зло спросил Найджел, - куда этот паршивец девался? Через два часа отчаливаем, мать его... Что он говорил?
- Ну... вас ругал, сэр, - вынужден был признать я, - и еще рассказывал, это... ну, как его раньше гоняли, давно... на прежнем месте, наверное...
- Не было у него прежнего места, с десяти лет здесь, на "Геркулесе". Дезертировал, что ли? Но почему? Мальчишка как мальчишка, на нормальном счету... Обижали его? Жаловался на кого-нибудь?
- Да я толком и не понял... начал вроде что-то рассказывать, потом сконфузился, разговор оборвал... что же дальше-то... Ой, а потом по затылку меня двинули. Да так больно... будто железкой, право слово.
- Кто двинул?
- Виноват, сэр, не приметил. Но не Боз же, в самом-то деле.
- Но вы же на крыльце одни были?
- Вроде так, сэр.
- Значит, все-таки он. Только зачем? Ты, юнга, может, спьяну спутал?
- Нет, сэр, вот это как раз помню.
- Черт знает что. Бен, ты понимаешь что-нибудь?
- А ведь это не кулаком били, - заметил Чейни, - похоже, и правда железо, ничем другим так не припечатать...
- Ладно, - вздыхает Найджел, - свободен, юнга. Иди наверх, дел сейчас всем хватает.
- Слушаюсь, сэр.
- Если вернется все-таки твой Боз, прямым ходом его ко мне. Уж я с ним потолкую...

38

Коробочка сделана из темного полированного дерева с приятным, но незнакомым запахом, почему-то наводящим на мысль о бакалейной лавке с ее ароматами ванили, какао, перца и корицы. Дощечки плотно подогнаны, изящные медные защелки легко поддаются даже моим ослабевшим после болезни пальцам.
Мне девять. Я сижу в постели, очень похудевший, обритый наголо, только что переодетый в свежую рубаху. Я долго болел, чуть не умер, и поэтому мне теперь все можно. Я твердо уверен, что попроси я сейчас луну с неба, мне бы не отказали. Но я попросил дать мне музыкальную шкатулку, и даже со стороны Мэри не последовало возражений.
Шкатулка когда-то принадлежала моей покойной матери. Я совсем ее не помню, слишком мал был, когда она умерла. Так, по крайней мере, утверждает отец. Но если застыть на минутку, закрыв глаза и ни о чем не думая, иногда удается услышать низкий женский голос, совсем не похожий на голос Мэри. Звучит он чуть насмешливо, неторопливо, и это очень приятно  - по контрасту с вечным понуканием взрослых: а ну живо домой, ужин остынет; или - одевайся скорее, что ты там возишься; или - а ну шевелись, когда тебя отец зовет. Иногда голос не хочет являться, но я точно знаю, что обязательно добьюсь своего, не в этот раз, так в следующий.
Отец говорит, что характером я пошел не в него, а в мать.  Намекает ли он, что поэтому от меня и нет никакого толка? Трудно понять, потому что в добром настроении он произносит эти слова так, а в дурном - иначе. Слишком все сложно в этой жизни. Вернемся лучше к шкатулке.
Ее достоинства не ограничиваются внешним видом. Если откинуть крышку, под ней открывается маленький прекрасный мир. Он состоит из красной бархатной обивки и укрепленного в центре медного диска, на котором застыли в объятии две маленькие куклы - пастух в шляпе с лентами и пастушка в широченном платье, с посохом, увитым розами. На задней стороне крышки имеется маленькое зеркальце, удваивающее прелесть сцены. А если покрутить ключик, вот этот, сбоку, диск начинает вращаться, как будто куклы танцуют, и еще звучит мелодия.
- Хорошо темперированный клавир, - раздается у меня над ухом, и я вздрагиваю от неожиданности. Доктор Грей, как всегда, подошел незаметно. Бог знает, как ему это удается, он человек немолодой, грузный, высокий, и еще припадает на одну ногу. Как странно - доктор, а сам себя вылечить не может. А еще Мэри его не жалует и считает безбожником. Наверное, потому что он неизменно приветлив с окружающими, а со мной говорит, как с равным.
- Как сегодня ваши дела, молодой человек? - спрашивает он, с трудом усаживаясь у моей постели и раскрывая саквояж. - Вижу, вы интересуетесь музыкой? Похвально, похвально...
- Баловство, - ворчит отец, - вас послушать, доктор, так пиликать на расстроенной скрипке в кабаке и есть самое достойное занятие.
Доктор Грей отвечает невозмутимой улыбкой.
- Но мистер Браунинг, - обстоятельно произносит он, по очереди вынимая из саквояжа деревянную трубку, резной стеклянный флакон, лакричный леденец и тому подобные сокровища, - но мистер Браунинг, то, что вы слышите, есть вовсе не кабацкая сприпка, а творение одного из величайших мастеров Европы. Известно ли вам, что музыка способна исцелять от хворей, продлевать жизнь и даже врачевать душевные недуги?
Отец только досадливо машет рукой и выходит из комнаты. Мэри, как и подобает хорошей хозяйке, воздерживается от участия в споре. Но по ее лицу нетрудно догадаться, на чьей она стороне. Вскоре по уходе доктора шкатулка водворяется на прежнее место, в запертый ящик комода.
Мелодия больше не звучит. Мне остается только голос. Если закрыть глаза и терпеливо ждать, он обязательно придет снова.
...................

Вздрогнув, я открываю глаза, уверенный, что задремал стоя, среди белого дня, и что звучащая мелодия мне тоже приснилась. Но она слышится вновь, теперь даже отчетливее, и я понимаю, что спасен. Сон на вахте - самое страшное преступление, хуже, чем пьянство, воровство и, наверное, даже убийство. О страшных карах, которые обрушатся на голову нарушителя, нам напоминают почти ежедневно, сгоняя всю команду на верхнюю палубу и зачитывая вслух пункты морского устава, чтобы никто не мог отговориться незнанием. В ночных кошмарах я пару раз видел именно это - просыпаюсь, а передо мной кто-то из начальства, заставший меня с поличным.
Но передо мной стоит всего-навсего Джон, занявший место покойного Билли в неписаной, но железной табели о рангах, существующей в любой мальчишеской компании. Он парень неплохой, и если даже и заметил, что я клевал носом во время несения службы, то не подает вида. Он тоже прислушивается к мелодии.
- Откуда это? - робко спрашиваю я, чтобы отвлечь его внимание от собственного жалкого вида.
- Из капитанской каюты, - солидно отвечает он тоном посвященного, - у него шкатулка есть, Гарри рассказывал, он когда там прибирался, рассмотрел хорошенько и даже руками потрогал. Небось кучу денег стоит. Вот стану джентльменом, непременно заведу себе такую.
Мне хочется рассказать, что у меня тоже была такая, но Джон еще, чего доброго, решит, что я хвастаюсь или раскис при мыслях о доме.
- Я тоже хочу выслужиться, - неожиданно для себя признаюсь я, -  выйти в офицеры. Говорят, если очень стараться, можно успеть.
Джон некоторое время молчит, и когда я уже решаю, что совершил ошибку, доверив ему свои мечты, он снова подает голос.
- Может быть, - подумав, отвечает он, - я тоже слышал, были такие парни. Да чуть ли не с улицы, сироты, последняя рвань, всего и имущества, что на себе. Их потом начальство даже выше ценит, потому что упертые, смекалистые, за место свое крепче держатся, и жизнь повидали...
- Как Боз? - спрашиваю я, уверенный, что речь шла именно о нем.
- Ты что? - удивляется Джон, - у Боза отец не из бедных, бакалейную лавку держит. Просто он у него один, вот и носился с ним, в школу отдал, научил всему, что может понадобиться. Помнишь, он тогда хвастался? И как драться, если противник сильнее, и куда бить, и как убегать, если деваться некуда, и как не дать себя на пушку взять. Парни с ним связываться и не пытались. Билли разве что...
- А что Билли?
- А это ты уже застал. Вроде Билли пытался его обломать, все-таки старше на два года, здоровенный, в компании верховодит, а с корабля, если прижмет, бежать некуда...
- Обломать? - не понимаю я.
- Ну, это... - откровенно морщится Джон, - он вроде как баловался такими вещами, ну понимаешь... прохода ему не давал, ночью раз темную пытался устроить, в общем, на измор брал. Билли у нас вообще был затейник. Недели две вот так его мурыжил...
- А потом? - хриплым шепотом спрашиваю я.
- А потом... - задумывается Джон, и встретившись со мной глазами, тоже вдруг севшим голосом заканчивает : - а потом его и убили...

39

Матросский сундучок Боза - маленький, крепкий, с добротными замками - как и его хозяин, поддался не сразу. Крякнув с натуги, Найджел с третьей попытки все-таки просунул долото в нужную щель и с хрустом надавил. Потом, тяжело дыша, откинул крышку.
Сверху оказалась чистая смена одежды и завернутые в парусину новые башмаки, под ними - семейная Библия (редкий моряк раскрывает ее чаще, чем раз-два в год, но считается, что само ее наличие уже хранит владельца от всех бед), потом турецкий кинжал в ножнах, несколько серебряных монет в тряпице, еще горсть - россыпью на дне...
- Все последнее жалование, - констатирует капитан, криво усмехаясь неизвестно кому.
- Так, сэр. Видно, думал вернуться, - кивает Найджел, сохраняя на лице внешнюю невозмутимость, но я вижу, что у него дрожат руки.
- Что же ему помешало?
Пауза, я не догадался повернуть голову, и повышенный тон капитана заставляет меня вздрогнуть.
- Браунинг, я к вам обращаюсь.
- Виноват, сэр, - повторяю я спасительную формулировку, стрельнув глазами на боцмана в поисках поддержки, - оба мы были с похмелья, болтали о том о сем, ничего такого... а потом... стал он что-то рассказывать, как его притесняли, но не сказал, кто именно...
- А вы не догадались?
- Виноват, сэр.
- Ясно. Великолепно.- Капитан с хрустом выпрямляет спину, стискивает руки на груди и запрокидывает голову, становясь похожим на белый мраморный бюст, украшающий его собственный письменный стол. - Хотите, Найджел, угадаю, что за этим последовало?
- Извольте, сэр...
- Грегори Боз запаниковал, это его и погубило. Отвлек Браунинга, оглушил его и сбежал. Ему в голову не пришло, что замни он разговор, никто бы ничего не узнал. Проболтался он разве что настолько, чтобы вызвать смутные подозрения... очень смутные, скажем прямо. И уж конечно недостаточно, чтобы предъявить ему обвинение... которое уже погубило одного человека, поломало жизнь другому и чуть не подвело под петлю вас самого.
- Так, сэр.
- Бесподобно. Но как же, черт вас побери, Найджел, - капитан взял полутоном повыше, - как он смог это проделать? Я имею в виду - физически?
- Прощения просим, сэр, не понял...
- Как он, еще ребенок, смог одолеть взрослого парня пяти с половиной футов роста?
- Ну, сэр, с вашего позволения, и рост в драке иногда не главное, и вес тоже, - философски замечает Найджел, и в его голосе звучит невольное уважение, - если, скажем, Боз назначил ему встречу ночью на верхней палубе, один на один, вроде как поговорить... Билли, поди, и в голову не приходило бояться. Решил небось, что добился, так сказать, полной капитуляции. А мальчишка в темноте подкрался, сзади или сбоку, и в висок его ударил чем-нибудь тяжелым, с размаха... а вот сбросить за борт силенок не хватило. Зато в толпе затеряться для ребенка раз плюнуть, да и кто на такого подумает?
- И чем же, по-вашему, он уложил такого верзилу? - пытается возражать капитан, видно, больше для порядка.
- Ну... мало ли вещей найдется... кто, ты говоришь, у него отец?
- Бакалейщик, сэр, - выдавливает из себя насмерть перепуганный Джон, до сих пор не проронивший ни слова. Он, похоже, и сам не рад, что стал невольным Архимедом во всей этой истории. Сейчас он явно предпочел бы не бегать по улице с криком "Эврика!", а любым путем замять свое опасное открытие. Ибо, в отличие от меня, одиннадцатую заповедь -  "не высовывайся" - он успел на борту усвоить железно.
- Бакалейщик, - повторяет Найджел, - значит... ну вот хотя бы гирька небольшая, на веревочке, и не слишком тяжелая, чтобы, значит, управляться легче...
- У него целый набор этих гирек был, - убитым голосом подтверждает Джон, - я раз видел, когда он в укладке рылся...
- Найджел!
Сундучок мигом переворачивается вверх дном, но под серебряной мелочью на дне больше ничего не оказывается.
- За борт выкинул, ясное дело, - снова кивает Найджел, - руки ему жгло... - Помолчав, он неожиданно добавляет: - И как только себя не выдал. Это ж не бандит какой-нибудь... мальчишка. Он ведь больше на везении выскочил. Никому и в голову бы не пришло подумать. А страха поди натерпелся...
- Вы, кажется, готовы его оправдать, Найджел? - без тени улыбки спрашивает капитан.
Найджел в ответ тоже выпрямляется, и я ощущаю острое беспокойство. Чем-чем, но чутьем на опасность природа меня одарила с лихвой.
- А что же, сэр, ему оставалось делать? Тут ведь и моя вина есть, недоглядел...
Капитан упрямо сжимает губы и несколько секунд молчит.
- Но какого черта он не жаловался?!
Последний вопрос, хоть и брошенный в пространство, явно обращен к моему покровителю и заставил его откровенно поморщиться. Уже немного зная Найджела, я не сомневаюсь, что подобное обвинение для него тяжелее любого взыскания.  Ибо кто, как не боцман, отвечает за поведение личного состава судна и обязан знать обо всем, что на нем творится?
- Виноват, сэр... можно?
Капитан чуть скосил глаза:
- Браунинг?
Подобной уничижительной вежливости я никогда в жизни не встречал и уж подавно не ожидал, что капитан на такое способен.
- Простите, сэр... тут такое дело... жаловаться у нас не больно принято, за слабака сочтут. Да и потом, кто станет про такое рассказывать? А расскажешь - кто поверит? Да и Билли покойный наверняка не новичок был, все равно бы отбрехался... виноват, сэр, вывернулся...
Следует тяжелая пауза. Я давно потупил глаза, но взгляд капитана, кажется, проникает сквозь черепную коробку, сквозь веки, заглядывая в самую душу... Я уже абсолютно уверен, что он только притворялся по каким-то своим высшим соображениям, а на самом деле отлично знает о моем лжесвидетельстве в суде, и всегда знал, потому что от такого взгляда нигде и никогда не укрыться...
- Мистер Найджел, - раздается наконец в тишине, - напомните, сколько было назначено Браунингу за нарушение субординации?
- Дюжина вполсилы, сэр, - невозмутимо отвечает голос боцмана.
- Вижу, что оказалось недостаточно, - насмешливо констатирует капитанский баритон, и я каким-то шестым чувством понимаю, что опасность миновала, - в следующий раз надо будет назначать полторы, для верности... Ладно. Юнга Браунинг. Юнга Ривз.
Мы дружно вскидываем головы:
- Да, сэр.
- Слушай мою команду. Шагом марш палубу драить. И о том, что здесь слышали, молчать до самой смерти. Как поняли?
- И потом тоже, сэр, - абсолютно серьезно отвечает за обоих Джон.

40

- Входите, Найджел. Ну что?
- Пусто, сэр.
- Все ясно. Я так и думал. Сам виноват, поверил, что могу на вас положиться.
- Прощения просим, сэр...
- Я еще не закончил, Найджел. Что я делаю? В нарушение всех правил мы возвращаемся в порт, не объясняя причины, за что мне еще предстоит отчитываться перед командованием. Экипаж недоволен, офицеры ходят злее псов, матросы ропщут и шепчутся о дурной примете... Но я заткнул все рты, велел снова швартоваться и послал вас на берег. Отпустил с вами Браунинга, как вы просили. Дал вам возможность искупить свое ротозейство. И что же я слышу?
- Виноват, сэр. Позвольте объясниться.
- Буду вам чрезвычайно обязан. Кстати, вы что, вели поиски вдвоем?
- Я как раз об этом, сэр. Видите ли, у меня тут, в доках, знакомых хватает, ну, вы понимаете, сэр... Не все они в ладах с законом, но... Город знают вдоль и поперек, люди все с пониманием, и язык будут держать за зубами, особенно если заплатить как следует.
- Это уже становится интересно. И что дальше?
- Собрали сколько могли народу. Я сам описал им мальчишку во всех подробностях. Разделились по двое-трое, чтоб люди не косились, и незаметно наведались во все портовые притоны, кабаки, публичные дома, сиротские приюты, в общем, всюду, куда он мог пойти перво-наперво...
- А вы и Браунинг?
- Вдвоем прочесали все питейные заведения, где наши бывают. Расспрашивали потихоньку, видел ли кто мальчишку с такой-то наружностью. Не просил ли где милостыни, не искал ли работы, не украл ли чего, он ведь без денег ушел...
- Так.
- Ничего, сэр. Как сквозь землю провалился.
- Дьявол. Погодите, родители у него где живут?
- В Портсмуте, сэр. Далековато, а на дилижанс у него точно не набралось бы. Даже если идти пешим и всю дорогу побираться, да не замерзнуть в пути, да не попасться за попрошайничество...
- Понял, понял... Там тоже проверим, будьте спокойны. Ах, Найджел, Найджел, как же вы меня подвели...
- Виноват, сэр. Ваша правда.
- Так. Ладно, мы еще посмотрим. Я по крайней мере надеюсь, что вы сделали все от вас зависящее?
- Вы меня не первый день знаете, сэр.
- И что никто из ваших... агентов не проболтается?
- Я им заплатил достаточно, сэр. Да и к чему ребятам чужие хлопоты, своих хватает.
- А Браунинг?
- Он мне обязан, сэр.
- Ладно, Найджел. Свободны пока. Нет, погодите. Вот. Выпейте, целый день на ногах, а погода - врагу не пожелаешь...
- Покорно благодарим...

..........

- Здравия желаю, сэр.
- Сиди. Как с уроком?
- Готовлю...
- Да убери книгу, не убежит твой урок.
Потрясенный столь откровенным презрением, выказанным Найджелом к его же собственным правилам, я осторожно отложил устав.
- Бобби. Слушай, ты же парень башковитый...
От такого начала у меня тут же начинает тревожно ныть под ложечкой. Ничего хорошего эти слова не предвещают.
- Ну, чего скис сразу? Я спросить хочу.
- Да, сэр...
- Что портовые, если надо, человека из-под земли достанут, я не сомневаюсь. Был бы он там - нашли бы. Но, может, мы с тобой маху дали... Вот только в чем?
- Не знаю, сэр. Вроде ни одного дома не пропустили. Я всех спрашивал, как вы велели - не приходил ли мальчишка, работы искать или еще зачем...
- И сам смотрел в оба? Всех, кто там был, разглядел, или, может, кто в отлучке был?
- Все в наличии были, сэр. И каждому чуть не в лицо заглядывал. Даже хозяйским детям.
- Может, хоть похожий кто? Или наняли недавно?
- Да нет же, сэр, говорю вам, никаких мальчишек. Служанку, да, наняли, но я же ее сам видел. Девица как девица, полы еще драила, когда я вошел...
- Полы... стой. Как это "драила"?
- Ну, мыла то есть, сэр.
- Стой. Почему ты так сказал?
- Ну какая разница, сэр... оговорился.
- И как она... мыла?
- Как женщины моют, - пожав плечами, отвечаю я, вспомнив, как Мэри обычно наводила чистоту на кухне, - вот этак, вперегиб...
- А ну покажи.
Чувствуя себя преглупо, я поддергиваю штаны, становлюсь на карачки и начинаю показывать, старательно елозя руками, будто натираю палубу куском пензы.
Найджел вдруг прокашливается.
- Слушай, парень... А она точно так делала? От себя? Не вправо-влево?
- Точно, сэр. Да шустро так, сразу видать, привычная...
- А какая из себя?
- Да со спины больше видел, сэр, она же согнувшись была. Ничего, кругленькая такая, всё при ней... Нога только великовата, при таком-то росточке...
- Встань.
Я осторожно поднимаюсь, боязливо поглядывая на своего учителя и не понимая, что это сегодня на него нашло.
- Дурень я старый, сам не проверил, тебя послал...
- Чего это вы , сэр? - обижаюсь я.
Найджел поднимает голову. Лицо у него такое, будто он не знает, смеяться или плакать.
- А то, что сегодня с утра, в переулке, какая-то баба во все горло кричала, что у нее с бельевой веревки стащили платье и новый бязевый чепец...

41

Мы идем в Портсмут.
Капитан отдал приказ, а согласно уставу, приказы не обсуждаются. Даже обычных пересудов, неизбежных при такой внезапной смене курса, почти не слышно. Видимо, уверенный тон капитана подействовал лучше любых доводов. Нам очень надо в Портсмут.
- Место известное, - заявил мне нынче утром Найджел, готовясь к очередному уроку,- там находится главная база британских морских сил. А лет сто с лишним назад ее посетил сам русский царь Питер. Приехал туда прямиком из Московии со всеми своими боярами, а заодно с кучей всякого сброда, который привечал за способности к морскому делу. Принимал его сам комендант, водил по всему порту, и доки показывал, и верфи, и на флагмане устроили прием. Царь Питер был человек дотошный, все расспрашивал о наших  флотских обычаях, и судно облазил от киля до клотика, и даже матросских харчей велел поднести. А потом спрашивает капитана флагмана : что, мол, за штука такая, когда под килем протягивают? Поглядеть бы, как это делается. А тут, как на грех, ни на одном корабле в гавани не нашлось матроса, который бы заслуживал килевания. Тогда царь Питер говорит капитану - что за беда? Возьмите одного из моих людей, у меня их много. А тот ему в ответ: ваше величество, все ваши люди находятся на английской земле и, следовательно, под охраной закона...
- Вот так-то, парень, - подытожил Найджел, проводя желтым от табака ногтем по желтой странице книги, - когда покажется тебе, что хуже нашей моряцкой доли на свете нет - вспомни эту историю...
..........................
Бакалейную лавочку долго искать не пришлось - ее окна выходили на набережную. Понятно, почему Грегори, выросший здесь, в двух шагах от порта, недолго колебался в выборе жизненного пути.
Дверь была солидная, дубовая, с железными скобами - место для торговли выгодное, но и небезопасное, а береженого бог бережет. Еще за порогом в нос ударил смешанный запах специй : ваниль, корица, кофе, мускатный орех, гвоздика, перец, оливковое масло. Аккуратные ряды мешков с мукой, ящиков с сушеными фруктами, бочонков масла. Бесконечная череда склянок на полках, уходящих под самый потолок. На чисто выскобленном прилавке - медные весы, набор гирек в специальной жестянке, тяжелые счеты с потемневшими костяшками, вытертыми за долгие годы службы.
Боз-старший, высокий грузный мужчина средних лет, облаченный в длинный белый фартук, встретил нас невозмутимым взглядом. Он не вышел из-за стойки, только молча обвел каждого глазами и кивнул:
- Чем обязан, джентльмены?
- Мистер Боз, - прозвучало в ответ, - перед вами Джеймс Лоуренс, капитан брига "Геркулес". Ваш сын Грегори, тринадцати лет, юнга королевского флота, разыскивается по обвинению в убийстве.
- Так, - еще один неторопливый кивок, - и что дальше?
- У меня есть основания полагать, что он находится в этом доме.
Бакалейщик сложил руки на груди и кивнул в глубину лавки:
- Ищите.
Найджел вопросительно взглянул на капитана. Тот так же молча кивнул, будто не решаясь нарушить воцарившуюся в помещении тишину. Скрипнув зубами, Найджел подтолкнул меня к лестнице, ведущей на второй этаж.
Вторгаться в чужой дом всегда неловко, какими бы полномочиями ты ни был облечен. А этот, как назло, оказался таким приветливым, таким уютным. Даже его чистота была не такой, как у Мэри, каждый раз устранявшей беспорядок с мрачной решимостью, которую, наверное, проявлял ангел с огненным мечом, изгонявший из рая Адама и Еву. Те же выскобленные полы, домотканные половики, белые вязаные салфеточки на спинках стульев. У камина в низком кресле, с вязанием на коленях, сидела женщина, полная и румяная, у ее ног, на скамеечке - девочка лет десяти. Обе при нашем появлении даже не подняли глаз от работы. Несколько секунд Найджел молча наблюдал за ними.
- Пойдем, - решительно сказал он, разворачивая меня к выходу, - его здесь нет.
..............................
- Рангоутом называются все деревянные части, служащие для несения парусов, флагов, подъема сигналов и т.п. К рангоуту относятся: мачты, стеньги, реи, гафели, гики, бушприты, утлегари, лисель спирты и выстрелы. По порядку размещения:  бушприт;  утлегер; бом-утлегер; мартин-гик; блинда-гафель; бушпритный эзельгофт...
- Хватит.
Найджел сегодня на себя не похож, раздражительнее обычного, не слышит обращенных к нему слов, а теперь вот сам велел отвечать урок и сам же оборвал в самом начале. Мне даже обидно - с таким трудом вызубрил вчера этот параграф, а у самого, между прочим, тоже на душе кошки скребли после захода в Портсмут...
Найджел, начавший было набивать трубку, вдруг резко отталкивает только что разрезанную пачку табака, как будто курение больше не приносит ему радости. Поднимает на меня глаза:
- Ну что, парень? Завидно?
Как ни странно, я понимаю, что он хочет сказать.
- Завидно. Мне бы... - я в смущении оборвал себя, но и так все ясно. Мы с ним оба побывали в Эдеме, куда законный пусть нам заказан. Впрочем, я счастливее Найджела - у меня еще все впереди.
- Не жалеете, сэр, что так вышло? - задаю я немыслимый в своей наглости вопрос. Но почему-то я уверен, что на этот раз дерзость сойдет мне с рук, потому что спрашиваю я по делу.
- Жалею, - признаётся Найджел, - ну да черт с ним, с паршивцем. Переживу. Я ведь больше не за себя, я ...
И снова мне понятно, что он хочет сказать. Боз не желал зла никому из команды. Но платить за его поступок другим пришлось по-настоящему.  Жена и дети незадачливого лейтенанта, изгоя с затравленным взглядом, никогда больше не дождутся его из рейда.
Впрочем, вот тут скорее моя вина. Ну что ж...
- Знаете, сэр, - неожиданно заявляю я, - раз уж так вышло... Ну, с Дулитлом... Я теперь твердо решил - дослужиться до лейтенанта. Вот тогда половину жалования буду отсылать его вдове... анонимно, чтоб душу не бередить. Напишу просто : сударыня, я в долгу перед вашим покойным мужем, примите уверения в моем уважении и все такое прочее...
Найджел невесело усмехается - впервые за долгое время.
- Эх, парень... ты сперва послужи хоть с мое, да хлебни горячего, да узнай, как за место в жизни дерутся... Посмотрим тогда, захочется ли тебе подарить кому-нибудь хоть один пенс из денег, добытых такой ценой... Опять же Мэри твоя, как-никак, она тебя вырастила, надо будет и о ней подумать. Да еще жениться захочешь, дети пойдут... короче, ясно, что от твоих благих намерений останется.
Тряхнув головой, он решительно отодвигает курительные принадлежности, поворачивается на табурете и снова раскрывает книгу:
- Двинули дальше, юнга. Вот с этого места.
Крепко зажмурившись, сложив пальцы в замок, я снова вызываю в памяти содержание замусоленной страницы устава:
- По порядку размещения: гюйс-шток; фок-мачта; фор-трисель-мачта; стеньги;  мачтовый эзельгофт...

Конец

29.03.2009

Отредактировано АйзикБромберг (2009-04-04 14:30:11)


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Ориджиналы » Хорошо темперированный клавир