PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Законченные макси- и миди-фики » Вам письмо, или Дуракам везет


Вам письмо, или Дуракам везет

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Ну, меня понесло :) Извините, если что не так :)

Автор - Yseult
Название - Вам письмо, или Дуракам везет (для Kxen:))
Оригинальное произведение - ПКМ
Рейтинг - R
Размер - макси
Жанр - драма, romance, некоторым образом джен (о Боже, это наконец-то хоть какой-то джен! :)), даркфик (так уж получилось по ходу) и, разумеется, гет
Пейринг - Уилл/Элизабет, Джонс/Калипсо
Дисклеймер - Элизабет принадлежит Уиллу, герои принадлежат Диснею, канон принадлежит Россио, Эллиоту и оригинальной легенде о "Голландце", трактовка канона и новые персонажи - автору. Идея принадлежит Kxen-е, за что ей огромное спасибо ;) , трактовка идеи - автору
Саммари - еще один способ скоротать десять лет
Комментарии - практически приквел к It depends of the day (c), во всяком случае, не сильно выбивается, так что есть точки пересечения
Статус - закончен
Бета-ридер - Kxenа

*   *   *
- Я не знаю, каким богам мне молиться, значит, мне остается просить тебя: только возвращайся ко мне.

*   *   *
"Твой сын похож на тебя так, что мне порой кажется - это ты снова со мной. Я каждый день смотрю на горизонт на закате и знаю, что я могла бы смотреть на него вечно. Я могла бы писать тебе всю жизнь, и мне не хватило бы ни бумаги, ни слов, чтобы рассказать, как я люблю тебя и жду.
Только возвращайся ко мне. Только возвращайся.
Твоя Эли".

*   *   *
- Кого хороните?
- А кто его знает, мисс, море утром выбросило. Утопленник.
Девица подошла ближе, взглянула на раздутое синюшное лицо мертвеца без отвращения или брезгливости, как свойственно женщинам, и очень уж спокойно. Отстраненно даже. По всему ясно, ей уже приходилось смотреть на смерть.
- Что это за человек?
- Кто его знает, мисс, море же. Может, самоубийца, - могильщик перекрестился, а его молодой напарник усиленно продолжил копать, как будто это в самом деле мешало понять, что он пялился на девицу. На такую, в общем-то, грех было не поглазеть - светлые волосы, изящная шея и белые зубы виднеются, когда она говорит, но уж больно худосочная, может, болеет чем? - Или рыбачил, да лодку перевернуло.
- А почему тогда возле дороги, раз не знаете?
- А где же, мисс? Кто он и откуда - не знаем, таких при часовне хоронить не разрешат, а то вдруг он и впрямь самоубийца. Не ждать же, пока на такой жаре разлагаться начнет и превратится в заразу.
Девица зябко передернула плечами - без отвращения, впрочем.
- Помоги-ка мне, Роб, - подал голос могильщик помоложе, заступая ногой на край вырытой ямы. - Руку дай. Пора его закапывать.
- Прощенья прошу, мисс, придется вам посторониться, - тот, кого назвали Робом, протянул напарнику руку, помогая ему выбраться.
Парень отряхнул землю с одежды, где заметил, рукавом отер со лба пот и откровенно оценивающим взглядом уставился на незнакомку. В отличие от своего рябого напарника, скромностью и зачатками воспитания он не отличался.
- Я Джимми, мисси, - могильщик нахально улыбнулся, - Джим Хорнер. Живу тут в трех кварталах.
Девица молча смерила его безразличным взглядом. Похоже в этом равнодушии вернее всего уложилось все то, что она думала о подобной беспардонности. Джимми сразу скис.
Мисси была неоспоримо хорошенькой, но явно из таких, которых не разогреешь, хоть на печь сажай - только растает. Встречал он таких.
«Рыба перемороженная, - Джим презрительно поморщился, - хуже холодной женщины только холодный ужин».
Между тем, уходить странная девица не торопилась - переминалась с ноги на ногу, сунув одну руку в обширный карман юбки, другой и то и дело с усилием терла переносицу.
Наконец, она решилась.
- Получите две кроны, если отойдете на минуту в сторону и не будете мне мешать.
Могильщики переглянулись.
Странная какая-то просьба. Да и сама девчонка, если присмотреться, так не такая уж и девчонка - это обманчивое впечатление. Очень уж худа, а худоба всегда скрадывает возраст. «Впрямь, что ли, больная?» - Роб решил бы, что она из благородных - благородные обычно такие нездорово тонкие, белая кость - что с нее взять? Но больно незамысловато одета. Полосатая льняная юбка и под горло глухая блуза - все это, конечно, добротное и не заношенное, но покрой слишком прост для дамы из высшего общества, это первое. А второе - какое дело благородной мисс до окраин Плимутского порта и утопленников, которых возвращает на берег море? Что ей, интересно, от покойника надо?
Но «две кроны» - это звучало слишком соблазнительно. Недельный заработок за пустяковую услугу для леди... или кто она там.
- Мы, мисс, рады вам услужить, - тот, что постарше, начал пятится, оттесняя любопытного напарника, которому прелести незнакомки были уже не так интересны, как ее секреты.
Дождавшись, пока они отойдут на десять шагов и, не заботясь о том, подсматривают за ней или нет, она достала из кармана юбки вчетверо сложенный лист бумаги. Еще секунду подержала его в руке, поцеловала - долго и томительно, будто губы любовника, скложила еще раз и быстро привязала к ладони утопленника кружевной лентой, сорванной с манжета.
- Передавай от меня привет капитану, матрос. Вот мы и проверим, везет ли дуракам.
Почти не оборачиваясь, девица бросила обещанную награду. Могильщики поймали монеты с ловкостью цирковых артистов, тут же поделили, а она пробормотала "спасибо" и ушла, не оглядываясь.
Мужчины смотрели ей вслед, и было им не по себе.
- Чокнутая какая-то, - пожал плечами все еще оскорбленный ее невниманием Джим.
- Да нет, не похоже. В рассудке, только себе на уме.
- Что ей, интересно, от покойника было надо?
- А ты погляди на нашего покойничка получше, - с усмешкой предложил второй, - может, чего изменилось. Зря она, что ли, тут копошилась?
- И погляжу, - молодой внимательно осмотрел тело. - Эй! Глянь-ка, Роб! Вроде, она записку какую-то ему к руке примотала!
- Ишь ты, - напарник, похоже, не особенно удивился.
- Значит, ведьма, - молодой перекрестился. - Ну как есть! Наверняка творила тут черные дела, а мы с тобой два дурака, позволили ей это! Давай-ка, отвяжем эту записульку и сожжем. Для верности.
- Не боишься? - хмыкнул в ответ старший могильщик. - А ну как там ведьмино проклятие, а ты ему помешаешь? Смотри, сам не подставься под удар.
Джим почесал затылок.
- И то верно. Делать-то что будем?
- Закапывай как есть, Джимми. И помалкивай.

*   *   *
- Свят, свят!
- Капитан!
- "Летучий Голландец"! Мадонна, мы пропали!
- Господи, помилуй!
Нос зловещего корабля неумолимо нависал над и без того маленькой "Ветреницей", подавляя своим превосходством, матросы крестились, кое-кто храбрился и грозил кулаком, кое-кто попадал на колени и бормотал молитвы, с перепугу путая, а то и вовсе не выговаривая слова.
Только капитан и два его старших помощника на капитанском мостике изо всех сил сохраняли спокойствие.
- Говорила же мне моя крошка Энн - бросай свое чертово ремесло, Джек, живи на берегу! - пробормотал тот, что помладше. - Что меня только понесло в это плавание?
Как заколдованные, все замерли, задрав головы, и не сводя взгляда с палубы "Голландца".
- Эй, внизу! Куда направляетесь? - хрипло крикнул сверху крепкий высокий моряк с бледным лицом, в черной матросской шапочке и с волосами, свисающими ниже плеч.
- В Дублин, сэр, - капитан "Ветреницы" снял шляпу, нервно сминая поля, чуть поклонился. Человек он был уже немолодой и успел в жизни повидать всякое, а потому знал, главное в любой ситуации - сохранять выдержку. - Мы тут почти все ирландцы, сэр. Намерения у нас самые честные. Мы с торговой миссией, сэр. Мое имя О’Коннелл.
- Капитан! - выслушав объяснения едва на половину, зычно позвал этот, бледный. - Иди сюда, похоже, мы нашли то, что нужно!
- Спаси нас, Господи, это же Дэйви Джонс! - прокатилась по палубе волна суеверного шепота.
- Морской Дьявол!
- Тихо вы! - прикрикнул капитан "Ветреницы". - У любой бабы больше храбрости, чем у вас всех вместе взятых!
Капитан О’Коннелл был человек не робкого десятка и знал толк в дисциплине. Но он бы нисколько не покривил душой, признавшись, что сейчас с удовольствием оказался бы в своем маленьком домике на севере Ирландии и сидел бы в кресле у камина, потягивая пиво и слушая ворчание своей сварливой жены. Он слышал достаточно рассказов о жуткой клешне, заменяющей Дэйви Джонсу руку, которой он сдирает кожу с лиц своих жертв, и о том, что вместо головы у него осьминог, и щупальцами он может удушить сразу десяток человек.
Капитан не слишком верил в такие байки. Но между лопаток у него все-таки похолодело - дыма без огня не бывает, Криспин О’Коннелл достаточно жил на этом свете, чтобы убедиться в справедливости этой поговорки.
Впрочем, так же ходила легенда, что "Голландец" весь зарос тиной, водорослями и ракушками и скорее напоминает уродливый риф, чем корабль, со своими рваными тряпками на мачтах и изъеденными солью бортами, но что-то капитан "Ветреницы" не замечал столь явного убожества. Во всяком случае, паруса на "Голландце" были с виду крепкие, нос корабля цел, а обшивка и рангоут, хоть и старые, но без следов гниения.
- Я приветствую, сэр, вас и вашу команду.
Ну, вместо головы у этого парня явно не осьминог, щупальцев там и в помине нет, да и клешни что-то не видать. Но уж больно молод для капитана, старшему сыну Криспина О’Коннелла лет примерно столько же, впрочем, это только опытный глаз заметит - с такими угрюмыми мордой и голосом этому темноволосому смело можно накинуть лет десять сверху.
- Так и знал, что байки, - проворчал себе под нос капитан "Ветреницы" и откашлялся. - Приветствую вас, сэр!
Нелегкая, видать, доля - управлять "Голландцем", хоть ничего в облике не говорит о смерти - скорее уж тот, с бледным лицом, что-то говорящий своему капитану на ухо, напоминает ожившего мертвеца, но иного сравнения, кроме как "живой труп", при повторном взгляде на капитана "Летучего Голландца" Криспину О’Коннеллу на ум не пришло - такой уж потусторонний взгляд у этого парня, будто прямехонько с того света явился. Только почему "будто"?
И капитан "Ветреницы" невольно перекрестился, прикрывшись шляпой.
- Я капитан О’Коннелл, сэр, - представился он.
- Да, - кивнул темноволосый, не называясь в ответ. - Не нужно нас бояться.
- Да мои ребята, в общем-то, не робкого десятка, сэр, - капитан "Ветреницы" расправил плечи. - Но больно много про вас рассказывают... странного.
Парень жестко усмехнулся краем рта.
- Мой старший помощник доложил мне, что вы направляетесь в Англию, - медленно произнес он. - У меня и моей команды будет просьба к вам, капитан О’Коннелл, но, боюсь, вам придется немного попутешествовать для ее исполнения. Правда, в основном сухопутным образом.
О’Коннелл в замешательстве потер переносицу.
- Просьба, сэр?
- Поверьте, капитан, ничего противозаконного. Всего лишь доставить несколько писем. Вы можете подумать.
- Мы... одну минуту, - капитан "Ветреницы" повернулся к помощникам.
Те, в общем-то, не высказывали особых возражений, радуясь, что удалось так дешево отделаться, и О’Коннелл обернулся, чтобы дать ответ, но замер.
Капитан "Летучего Голландца", явно ожидавший, что совещание по поводу его просьбы затянется, стоял возле носовой фигуры - она размещалась не классическим образом под килем, а сидела на перилах лицом к палубе, - и задумчиво обводил рукой очертания лица, волос и шеи. Всего одно долгое движение.
Криспин О’Коннелл повидал в жизни всякого. Но чтобы на твоих глазах молодело, оживало и туманилось застывшее, как посмертная маска, лицо, чтобы мужская рука скользила по безжизненной деревяшке так, будто ласкает трепещущее женское тело, причем все это с капитаном "Голландца" происходило совершенно неосознанно...
В другой раз и про кого другого ирландец непременно сказал бы: "Не в своем уме". Может, и сейчас бы сказал, да с языка сорвалось совсем другое:
- Давайте ваши письма, сэр.
Парень вздрогнул. Куда что живое делось?
- Держите! - темноволосый перебросил им сверху тугой, чуть пахнущий сыростью холщовый мешок. Точно в руки капитану О’Коннеллу. - Доставьте по назначению. Да не потеряйте ни одного!

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-10-20 17:18:52)

2

*   *   *
- Миссис Тернер здесь живет?
- Это я.
Молодая женщина с собранными в узел на затылке светлыми волосами передала мальчика лет четырех, сидевшего у нее на коленях, своей матери. Впрочем, это вполне могла быть и подруга миссис Тернер, а может и компаньонка, а может, экономка... да мало ли, что может быть. Какая им, морякам, разница.
- Миссис Элизабет Тернер? - деловито уточнил тот, что постарше.
- Все верно, - подтвердила женщина. Впрочем, теперь она казалась сущей девчонкой. Это с ребенком на руках она выглядит этакой благородной матроной, а пока идет навстречу — девчонка и есть, худая и нескладная, как жеребенок.
- Джентльмены? - она внимательно оглядела всех троих нежданных гостей — мужчин в возрасте от тридцати до сорока, в одежде порядочных горожан, переминающихся с ноги на ногу.
- У нас для вас письмо есть, мэм.
- Минуту, - она наклонилась к уху своей компаньонки, прошептала что-то, и та за руку увела в дом мальчика.
Блондинка проводила их взглядом, затем подошла к калитке и открыла ее.
- Ну, так давайте же скорее, - "мэм" нетерпеливо протянула вперед руку, но гости не торопились, только переглядывались.
- Оно, мэм... не совсем обычное письмо. Уж не знаем, поверите ли. Оно, понимаете ли, с того света. С корабля, который называют «Летучий Голландец».
Протянутая рука с тонким запястьем, какие только у благородных бывают, задрожала, женщина отдернула ее, стиснула себе горло.
- Что вы сказали?..
- Мы, мэм, говорим, что письмо для вас с «Летучего Голландца» и... Мэм! Мэм!
Она враз побледнела и начала медленно оседать. Кажется, ее подхватили под локти, помогли дотащиться до скамьи. Жалкие пять или шесть шагов она не смогла бы сделать сама. Ноги подламывались, уходили куда-то под землю. Ее усадили. Кто-то выражал недовольство по поводу слабых женских нервов, кто-то громко требовал нюхательную соль, и Элизабет все пыталась сказать, что нюхательной соли у них нет, и что она вовсе не нервическая девочка, но слова никак не выталкивались из неподвижного, непослушного рта.
Дальнейшие слова моряков доходили до сознания Элизабет словно через туман, увязая в густых белых клубах.
- ...мы, мэм, перепугались не на шутку, хотели выбросить их совсем...
- ...ослушаться капитана «Голландца», мол, страшную беду навлечь...
- ...век удачи в море не видать. А ну как еще разгневается!
- Вот мы и решили, надо непременно сделать, как он просил...
Элизабет наконец-то разлепила губы, жадно, шумно хватанула воздуха и только тогда прохрипела:
- А капитан? Капитана вы видели?
Собственный голос показался ей чужим и идущим словно из пустого колодца.
- Говорим же, мэм, сам капитан "Голландца" нам и дал все эти письма, а уж мы взялись развозить, да только...
- Какие... письма?
- Ребята, да вы приглядитесь - она не в себе. Мэм, может, послать кого в дом, чтобы вам воды принесли?
- Не надо... воды, - только сейчас до нее дошло, что она не сидит, а почти лежит, упираясь затылком в спинку скамейки. Элизабет села прямо - во всяком случае, попыталась сесть, впилась умоляющим взглядом по очереди в каждое обветренное лицо напротив.
- Капитан, какой он?
- Мальчишка, мэм, как есть мальчишка.
- Ладно врать-то! Не мальчишка он. Мрачный очень.
- Мрачный?
- Как туча, мисс, истинный крест.
- Вы, мисс, вроде, порозовели. Про клешню и щупальца враки все, такой же человек, как мы с вами.
- А все равно на покойника похож... мисс! Мэм! Что с вами?
Элизабет слабо замотала головой, отгоняя дурноту.
- Со мной ничего. А почему вы говорите - письма?
- Нам, мэм, целый мешок писем дали, среди них и ваше нашлось. А остальные капитан «Голландца» просил развести адресатам. Только, мисс, большей части из них уже в живых нет, а кто живые - почти все шарахаются. Или вот в оборок, как вы. Как на нас только не донесли куда до сих пор!
- Сейчас ваше достану, - старший из моряков принялся шарить в холщовой сумке. - Сейчас. Мы, мэм, завтра в море выходим, а тут еще с десяток писем, которые доставить мы не успели.
- Оставьте мне! - Элизабет порывисто потянулась за сумкой. - Я позабочусь, чтобы все адресаты их получили.
- Мэм, да к чему оно вам?
- А вам? Сами говорите, господа, что вам завтра в море.
Мужчины переглянулись.

Когда Грэйс Бентли, едва дождавшись ухода странной делегации, выбежала на крыльцо, Элизабет сжимала обеими руками холщовый мешок и плакала, уткнувшись в него лицом. Или смеялась? Плечи и спина вздрагивали. Непонятно. Ее никогда не разберешь - плачет или смеется, сквозь слезы в любое мгновение может вспыхнуть гневной усмешкой, сквозь самый звонкий смех - расплакаться.
- Мисс Элизабет? - окликнула Грэйс. - Вам плохо?
Она замотала головой в ответ. И всхлипнула. Или засмеялась?
- Дуракам везет. О Господи! Дуракам везет.

*   *   *
Не слишком ли дорогая цена?
Вообще-то, если задуматься, как следует - даже если ты ненавидишь задумываться, а к мыслительному процессу с самокопанием новый капитан «Летучего Голландца» испытывал именно что самую незамутненную ненависть, - все было не так уж и хреново. Просто у старшего помощника Билла "Шнурка" Тернера всегда была склонность к излишней драматизации. Работа и корабль пожирали добрых четыре пятых времени, особенно если встретится словоохотливая душа - поговорка про "поговорить по душам" стала для Уилла как никогда жизненной. С оставшейся пятой частью было несколько сложнее - она с завидным упрямством оставалась, но зато с ней можно было договориться. Первое время Уилл договаривался с помощью рома. Постепенно посредник стал не нужен, хотя у капитана "Голландца", разумеется, по-прежнему бывали свои плохие часы, иногда превращавшиеся в дни. В такие дни капитан запирался в своей каюте, отборной бранью прогонял всякого, кто пытался его вразумлять, и уходил в непродолжительный, но продуктивный запой. Не сказать, чтобы это сильно помогало капитану справиться с плохими часами, но, несомненно, притупляло чувство мерзкой пустоты в груди, которое неизменно сопровождала эти самые часы.
Корабль сочувствовал капитану и старался не провоцировать качку в часы утреннего капитанского похмелья.
- Ты, часом, не вознамерился отрастить себе бороду из щупалец? - недовольно интересовался старший помощник всякий раз, когда приходилось наблюдать очередную капитанскую самоволку. Капитан в ответ ледяным тоном привычно чеканил точный адрес, по которому старшему помощнику следует отправиться, а так же настоятельно советовал не лезть ему, капитану, в душу. После, с головной болью, красными глазами и удвоенной яростью он лез в трюм, на мачты, на пушечню палубу, к штурвалу и куда угодно вообще, где можно было занять себя делом. Правда, через пять прошедших лет корабль гораздо реже требовал полной отдачи, чем в первый год, когда повсюду была слизь, грязь, тина и полное запустение. Уилл тупо скучал по тем временам. Тогда он был занят по уши и сверх того в каждый момент времени, его тянуло непременно во всем участвовать лично, на худой конец — контролировать, что делают другие, или хотя бы присматривать... Нельзя сказать, чтобы Уилл рвался ко всему этому душой - нынешнее дело было не совсем его, но дело есть Дело. И потом, оно замечательно не оставляло ему времени на все равно бесплодные сожаления.
С «Голландцем» они даже сдружились, корабль оказался благодарным... существом? Киль, палуба, паруса и корма - ничего особо существенного - но в любом случае, Уилл готов был поклясться, что ощущает какое-то подобие живой связи между собой и кораблем, если только это было не медленное расставание со здравым умом. «Голландец» даже оказался не особенно против новой носовой фигуры, как только капитан Тернер решил, что не станет менять одну на другую, а просто добавит эту другую в общую композицию. То, какая носовая фигура нужна его кораблю, капитан Уильям Тернер знал давно. Всегда. Когда в команде нашелся искусный краснодеревщик, у капитана не было ни минуты сомнений, где применить такой талант.
Отец только выразительно плюнул и покрутил пальцем у виска. Впрочем, Билл "Шнурок" Тернер, кажется, уже давно ни на минуту не сомневался в том, что его сын и капитан не в своем уме, и справедливо полагал, что причин для этого хватает.
Рассказы, конечно, могли помочь мастеру придать сходство в чертах лица - но каким волшебством эта скульптура воплощала дух той, чьи черты капитан жадно разглядывал всякий раз, оставаясь в одиночестве на этом месте, он не знал. И каждый раз Уилл невольно повторял одно и то же движение - протягивал руку, пытаясь убрать падающие на лицо и плечо статуи волосы.
Глупец.
- А ты все любуешься своей зазнобой? - насмешливо зазвенело за спиной - будто медный с серебром колокольчик.
- Калипсо, - капитан «Голландца» усмехнулся, не оборачиваясь. Кто еще это мог бы быть?
- Капитан «Летучего Голландца» так горд, что не удостаивает меня даже приветственного взгляда?
- Извини, я немного занят.
Уилл полуобернулся и чуть склонил голову перед пиратской богиней. В полумраке ее почти не видно - темная кожа сливается с деревом, дымчатое, легкое одеяние такое прозрачное, будто его вовсе нет, оно больше похоже на туман над перилами. Кажется, что этот голос - медь и серебро - приходит из ниоткуда.
- Неужели тебя прельщает только деревяшка? - Калипсо буквально стекла с перил на палубу, выпрямилась и шагнула к Уиллу.
Для Уилла давно не секрет: ревнивая морская богиня неизменно приходит в ярость при виде новшества на корабле, который она подняла со дна морского за тем, чтобы все его капитаны один за другим поклонялись ей.
- Что тебе в ней, - Калипсо надменно скривила губы, - когда есть живые женщины?
Ее ладонь с откровенным вожделением легла Уиллу на грудь, под распахнутый ворот рубашки.
- Женщины из плоти и крови, - промурлыкала Калипсо.
Уилл не шелохнулся.
- Женщины, в которых ничего общего ни с деревом, ни с железом...
Первое время он, бывало, смущался от такого бесстыдного напора - как ни крути, опыта ему недоставало, хотя чутье было превосходное. Постепенно привык, теперь относился к домогательствам Калипсо с изрядной долей иронии и юмора. И не без сарказма, пожалуй.
- Женщины, готовые подарить тебе блаженство в обмен на совсем чуть-чуть твоей любви...
- Калипсо, - руки от полированного деревянного плеча он так и не убрал, - мы с тобой тысячу раз уже это проходили. Под твоей ладонью пусто.
- Так, может, нам уже пора продвинуться на этом нелегком пути?
Ее рука и пальцы вполне определенным движением подтвердили слова.
- Ты давно слышала мой ответ. Я человек слова.
- Ты хозяин своему слову.
- И намерен его сдержать.
- Ты уверен, что совсем меня не хочешь? - она приподнялась на цыпочки, стремясь быть к Уиллу поближе, лизнула мочку уха, шепнула: - Поверь мне, не так уж сложно привязаться к тому, кто доставит тебе удовольствие. Ты верно служишь мне, капитан, но ты редко улыбаешься. Мне хотелось бы видеть тебя более довольным своей участью... - еще одно чувственное прикосновение языка - на этот раз к шее. - Я осталась бы с тобой, Уильям Тернер. Подумай, ведь твоя деревянная подруга все равно ничего и никогда не узнает. Дерево - это всего лишь дерево. Что скажешь?
Капитан "Голландца" смотрел на Калипсо вежливо. Очень вежливо, очень внимательно и очень бесстрастно. Как на предмет искусства. Она и впрямь стала очень красива, освобожденная от своего плена, от смертного тела, ничем не похожая больше на заурядную болотную ведьму. Ни выгоревших лохмотьев, на свалявшихся волос, ни странных побрякушек, которые она называла "амулетами". Влажные вьющиеся черные пряди, полные губы, ровные крупные белые зубы и тело, которым Калипсо так гордится, которое так любит выставить напоказ, одеваясь в прозрачные, не тяжелее перышка, свободные туники. Обольстительна. Коварна. Прекрасна. И совершенно не нужна.
- Скажу, что это щедрое предложение. Скажу, что мужчине очень трудно не желать такую женщину, как ты, но мне одного желания маловато, чтобы радостно делить с тобой ложе, - Уилл перехватил ее руку и галантно поцеловал. - Ты прекрасно знаешь, что мне действительно нужно. Я не вправе указывать тебе, как растрачивать свою вечность, Калипсо, но я бы на твоем месте тратил ее с большей пользой.
Богиня вырвала руку и зашипела было... и сразу фыркнула, отступая.
- Ты точно лишился только сердца, Уильям Тернер? У меня создается впечатление, что не только его.
Уилл неожиданно широко и вполне искренне улыбнулся.
- Чувствуется, что ты близко знакома с капитаном Джеком Воробьем, богиня!

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-08-09 18:36:40)

3

*   *   *

Имена и адреса на всех письмах, кроме одного, были английские. Должно быть, те моряки исполняли просьбу капитана «Голландца» со всем прилежанием и последовательностью — видимо, у адресатов из других стран они уже побывали. А в том, что адресаты в других странах имелись, Элизабет не сомневалась: даже на самый беглый взгляд команда «Летучего Голландца» выглядела весьма разномастной. Как минимум испанских и голландских ругательств Элизабет от них наслушалась, кое-что даже запомнила.
Смешно. Какие-то моряки с ирландского суденышка, которым нет ни малейшего дела ни до чего, кроме их торговли, могут увидеть Уилла Тернера, а она, его жена и мать его сына, имеющая на него прав больше всех на свете, — нет. Сиди, не своди глаз с горизонта, жди, когда закончатся десять лет. Уже не десять, разумеется, но что-то эта мысль не приносила миссис Тернер должного утешения.
Элизабет не показалось преступным прочитать письма. Не из любопытства, а потому что... потому что в прикосновении к чужой любви было нечто очень поддерживающее. Особенно теперь, когда Элизабет спотыкалась на каждом шагу, как больное животное, и отчаянно искала опору.
Восемь чужих судеб, заключенных в полурасплывшиеся строки на потемневшей от сырости и времени бумаге, шуршали у нее в руках. Значит, она девятая — что ж, получается вполне себе знаковая цифра, это Элизабет уже проходила.
Всю жизнь ее преследуют тайные знаки, артефакты, проклятия... Бог знает, что еще. И Перст Судьбы, будь он неладен. У болотной ведьмы был такой голос и взгляд, когда она произносила это, что Элизабет ёжило при воспоминании.
Хотя - почему девять? Если посчитать парами, то получится восемнадцать. А если исключить капитана Тернера и себя, то и вовсе шестнадцать. Отлично. Вот так основы арифметики избавляют от ненужной символики.
- Хватит с меня. Только возвращайся ко мне. Только возвращайся.

*   *   *

- Вы, Элизабет, окончательно и бесповоротно сошли с ума, я жалею Тернера и радуюсь за себя, - безжалостно заключил адмирал Норрингтон, выслушав ее.
Будущая путешественница сидела перед Джеймсом Норрингтоном в его рабочем кабинете в жестком кожаном кресле прямо, словно школьница на экзамене... или солдат на посту. Нет, все-таки школьница - еще и руки на коленях сложила. Разговор затягивался, сидеть было все неудобнее, впрочем, мелкие бытовые неудобства не помешали Элизабет улыбнуться.
- Джеймс! Мне не померещилось? Вы - шутите?!
Суровый взгляд Норрингтона пресек попытку миссис Тернер подтрунивать над доблестным адмиралом флота Ее Величества и перевести разговор на другие темы.
Норрингтон вздохнул, не без труда поднялся на ноги и, заложив руки за спину, прошелся до окна, и обратно, и снова до окна. Не выдержав, Элизабет последовала его примеру.
- Насколько я понимаю, попытки отговаривать вас, доказывать опасность этого предприятия, советовать еще раз подумать и найти другое решение или хотя бы взять с собой попутчиков — как всегда окажутся напрасной тратой времени? - адмирал неодобрительно глянул на Элизабет. - Да, да, я знаю это выражение кристальной честности в ваших глазах и подозреваю, что и вещи уже собраны?
- Джеймс, вы слишком высокого мнения о моем боевом духе и способностях. Я подрастеряла сноровку с тех пор, как водила в бой корабль. Это скорее вынужденное путешествие - но необходимое.
- Ваше прошлое путешествие, если я не ошибаюсь, тоже было вынужденным, но необходимым. Надеюсь, теперь вам не хочется умереть?
- Нет. Напротив, мне очень хочется жить.
Подкрепленный открытым взглядом, этот ответ в простоте своей звучал очень искренне, и Джеймсу Норрингтону оставалось только поверить на слово.
- Крестник остается с нами, - тоном, не допускающим малейшего возражения, произнес адмирал флота Ее Величества, и Элизабет улыбнулась: сейчас он, как никогда походил на давнего командора Норрингтона, отдающего приказы на капитанском мостике «Разящего», флагмана флота Ямайки.
- Вам ни к чему брать с собой сына и подвергать его лишним опасностям. Кроме того, — Норрингтон наконец-то позволил себе оттаять и слегка улыбнулся, — его маленькая подружка очень соскучилась.
- Джеймс, -  Элизабет благодарно взяла адмирала за руку, - что бы я без вас делала?
Адмирал удержался от язвительного "понятия не имею", от резкого и малодушного "закончила бы жизнь на виселице" — тоже. Он вообще не собирался как-то комментировать происходящее, оставил при себе мысль о том, что Тернеру надо было бы приковать свою эксцентричную жену на все десять лет к... к чему угодно, и на прощание сдержанно пожелал только одно:
- Во всяком случае, Элизабет, будьте осторожны, особенно на материке.

*   *   *

"Птичка,
мне надо было жениться на тебе, а не гоняться за призраками до тех пор, пока я не превратился в одного из них. Жаль, что мне потребовалось полжизни, чтобы понять это и признать свои ошибки и то, что я по-настоящему любил тебя. Прощения у тебя не прошу — я его не стою. Без меня ты, конечно же, гораздо счастливее, чем со мной, но, видит Бог, будь у меня шанс все исправить, я бы не раздумывая воспользовался им.
Попрощайся со мной, Птичка, надеюсь, тебе никто и никогда не подрежет крылья, а я прощаюсь с тобой, оставаясь навеки твоим.
Джеральд."

*   *   *

- Кто-кто вам нужен? - переспросила женщина, хмурясь и поджимая губы. Это была классическая экономка в строгом накрахмаленном и ослепительно белом чепце и фартуке с кружевом. Респектабельная и сухая дама, которая вряд ли утруждает себя выдавливанием хотя бы одной улыбки в год.
- Мисс Линнет Лэйн, -  Элизабет на всякий случай прочитала имя адресата с листа.
Привратник у ворот, слышав слова «мисс Лэйн», тоже одарил визитершу довольно многозначным и не слишком приветливым взглядом. Он впускал миссис Тернер в сад если и не нерешительно, то уж точно неохотно, а теперь Элизабет уже всерьез уверовала, что ошиблась адресом или неверно запомнила имя. А то и совсем перепутала.
- Здесь такой нет.
- А может быть, вы подскажете мне...
- До свидания.
Дверь с грохотом захлопнулась у Элизабет перед носом.
- Послушайте, вы! - совершенно бесполезно крикнула она в задребезжавшую вставку из узорногоматового стекла и чертыхнулась.
Хорошенькое начало, миссис капитан «Летучего Голландца». Похоже, вы сильно поторопились обрадоваться тому, что первый адресат живет в соседнем городе?
Элизабет еще постояла, постукивая каблуком о гранит, которым было выложено крыльцо, и быстро пошла обратно к воротам по гравийной дорожке. Ровные розовые кусты вдоль по обе стороны, поверх них виднеется безупречный газон, и вообще все кругом очень правильных форм и пропорций, на  самый взыскательный вкус. Настоящий аристократический английский дом. И скупое солнце сквозь бледно-серые низкие облака — для нагнетания атмосферы.
Какое счастье, что мой дом не похож на этот.
- Подождите, мисс!
Элизабет остановилась и обернулась. Ее догоняла, а точнее, пыталась догнать, подхватив пышные юбки чуть не до колен, полная пожилая женщина в съехавшем на бок чепце, такая же неестественная, не вписывающаяся в окружающую незыблемую строгость, как и сама Элизабет, никак не выглядевшая майской розой после почти бессонного ночного путешествия в почтовой карете.
- Я слышала, вы про мисс Линнет спрашивали?
- Все верно.
- А наша ведьма даже на порог вас пустить не соизволила.
- Ну, вовсе она не ведьма, - Элизабет выдавила улыбку, - просто очень хорошо знает свои обязанности.
- Уф, - женщина окончательно стянула с головы криво сидящий чепец и вытерла им раскрасневшееся лицо, - и запыхалась же я, пока бежала за вами, мисс?..
- Миссис Тернер.
Ее уже не удивлял тот оценивающе-недоверчивый взгляд, каким ее окидывали, когда Элизабет называла свое имя. На миссис она никак не тянула и прекрасно знала об этом, но какая уж есть. «Ели бы вы как следует, миссис Лиззи», - некстати всплыл в памяти совет Грэйс.
- Ну а я миссис Браун, мэм. Я служила нянькой при мисс Терезе, нынешней хозяйке, и моей бедной крошке мисс Птичке, так мы все называли мисс Линнет. Имя у нее, как вы сами понимаете, самое подходящее для такого прозвища***...
- Где я могу найти вашу молодую хозяйку? - перебила Элизабет.
Миссис Браун осенила себя крестным знамением и, как показалось Элизабет, всхлипнула.
- На небесах, мисс... то есть, мэм. Хотя вряд ли мою девочку пустили туда, а она как никто заслуживала успокоения! При жизни-то ей никакого покоя не было, одни страдания.
- Простите, - пробормотала Элизабет, испытывая острое желание провалиться сквозь землю.
- Да что вы, право, мисс, откуда вам было знать. Мэм. А вы что хотели?
Элизабет замялась.
- Видите ли, ко мне попало письмо для мисс Лэйн. Оно... хотя оно и написано давно, но, судя по всему, автор не подозревал, что вашей хозяйки нет в живых.
Письмо с того света для покойницы. Теперь миссис Тернер хорошо представляла, как они себя чувствовали, вестники команды «Летучего Голландца». Будто в плохой драматической пьесе, причем плохо в ней решительно все - и сюжет, и постановка, и характеры, и актеры.
- Опоздало это письмо, мэм, опоздало на целых семь лет, - миссис Браун покачала головой и тут же полюбопытствовала: - От кого письмо-то будет?
- От Джеральда Бингса.
Собеседница Элизабет в одну секунду залилась краской.
- Все-таки проснулась совесть у этого подлеца! - Женщина гневно плюнула и незамедлительно перекрестилась: - Прости меня, Господи. Это ведь он мою Птичку свел в могилу, ми... мэм, он один виноват во всех ее муках!
- Вы сама-то ему, Бингсу, кто будете? - с внезапным, почти ревнивым подозрением спросила она.
- Никто, - Элизабет спокойно пожала плечами, встречая пытливый взгляд. - Мой муж некоторое время... был с ним знаком. Мой муж моряк, сейчас он в плавании.
Она перехватила сочувственный взгляд миссис Браун и скупо улыбнулась краем губ.
- Не стоит жалеть меня, миссис Браун, только за то, что мой муж выбрал морское дело, -
проговорила она, изо всех сил стараясь, чтобы ее насквозь фальшивые слова звучали хоть чуточку правдоподобно. На самом же деле сказать хотелось совсем другое: «Да, пожалейте меня, вдову неживого и немертвого мужа, который на самом деле ничего не выбирал, я так нуждаюсь в том, чтобы меня пожалели... и достаточно нытья, миссис Тернер.»
- Если вы не возражаете, мэм, прогуляемся с вами вон к той беседке, где нас никто не подслушает, и перемолвимся парой слов. Я вижу, вы из тех, кто сможет понять, а я, мэм, уже двенадцать лет молчком молчу про нашу мисс Птичку, не с кем про нее словечко сказать, даже мисс Тереза запретила упоминать про сестру.
- Почему? - машинально спросила Элизабет.
- Я вам расскажу, мэм, сами поймете, - миссис Браун на ходу повязала чепец. - Она, знаете ли, была младшая дочка в семье, родители в ней души не чаяли и позволяли ей все, что ни вздумается, ни разу голоса не повысили. А она, знай, книжки читала — моя бы, мэм, воля, все книжки бы искоренила в домах, где есть молодые девицы. Вред один от них. По мне так пусть лучше музицируют, пользы больше.
Элизабет слабо улыбнулась. Если бы в свое время у нее отобрали Кодекс Берегового Братства и усадили за клавесин, интересно, многое бы изменилось? Отвело бы Уилла от «Летучего Голландца»?
Кольнуло сердце и перехватило дыхание. Лучше не думать.
- ...красавец в лейтенантском мундире, - донесся до нее голос миссис Браун, - всего-то и делов. Подарил ей два колечка, а она и растаяла. Много ли нужно, чтобы вскружить голову молоденькой девочке, у которой одни романы в голове, да еще если попался такой видный ухажер? И наша мисс Птичка сбежала с этим Бингсом, будь он проклят...
- Он и так, - прошептала Элизабет, но рассказчица, по счастью, ее не услышала.
- Такой был позор, мэм, для ее уважаемой семьи! Хорошо, старшая их дочка к тому времени уже была замужем, иначе не отмылась бы в жизни от сестриного бесчестья.
Миссис Браун помолчала.
- Первое время у них вроде бы пошло гладко, хоть и без родительского, и без церковного благословения. Да только у этого Бингса была одна страсть — его чертово море. А она, наша мисс Птичка, вскоре стала не нужна ему, мисс... мэм, вел он себя с ней, как с комнатной собачкой, хочет - так погладит, хочет - так и пнет, а она терпела. По правде, она и вела себя с ним, как преданная собачонка. Чуть поманит хозяин, и готова ползти на брюхе. А ему бы все в море, никакой живой женщине было этой страсти не истребить. Ох, моя бы воля, мэм, уж я бы ему устроила! Я бы его приперла к стенке, да потребовала ответа, за что он так ее изводит...
«Ну и приперла бы,» - с неожиданной злостью подумала Элизабет, - «кто тебе мешал?»
- Влюблена она была в него, мэм, дышать подле него боялась. В семье о ней и говорить-то было запрещено, пока старые хозяева были живы, только я ее навещала. Бывало, мисс Линнет сядет возле меня, прижмется крепко — она ласковая была, что кошечка, — и молчит, бедняжка, не смеет пожаловаться. Мисс Тереза, когда этот беспутный отправился в Америку, уговорила нашу Птичку вернуться в дом, старые-то хозяева уже умерли, сильно их подкосило, что любимица не оправдала надежд. И она с того времени была как птаха в клетке, глаза больные, сама - как тростинка, - миссис Браун промокнула слезы краем белоснежного манжета.
- А когда пришли известия, что корабль, на котором он служил, потопили пираты, мисс Птичка совсем зачахла, перестала есть и спать, а потом - глазом моргнуть не успели - повесилась.
Элизабет споткнулась.
- И... насмерть? Вот так просто?
Ну конечно насмерть и просто, Элизабет, тебе пора привыкнуть, что не все могут вернуться с того света.
- А долго ли, мэм? Петлю на шею — и адью, как говорят французы.
- Боже мой, - прошептала Элизабет и после долгого молчания спросила: - Можно узнать, где ее могила?

*   *   *

***Linnet - коноплянка.

Отредактировано Yseult (2008-08-30 21:30:26)

4

Ага, а вот и я с продолжением наконец-то :)
Извините, запала на любимый пейринг, не могла вернуться к сюжету :D - долго кромсала рейтинговые сцены :))
Пойду уже рейтинг и размер подкорректирую :))

*   *   *

Не открывая глаз, она узнала его присутствие совсем близко и беззвучно засмеялась.
- Я вовсе не сплю!
- Ну конечно, - исходящее от его тела тепло стало ближе, дыхание, следом губы защекотали ямку за ухом. Элизабет хихикнула, повела плечом — дорожка поцелуев тут же сместилась на него. Тогда она чуть приподнялась, находя губы мужа своими, и на пять минут они забыли обо всем, пока до Элизабет не донесся дразнящий запах. Она отстранилась и потянула носом воздух.
- Ммм... как вкусно пахнет!
- Ужин, моя любимая.
- Ужин? - Элизабет окончательно открыла глаза. 
- Ты задремала, я не стал тебя будить, пока ловил и жарил рыбу.
- Что?!
Ей так не хотелось засыпать, упускать хотя бы минуту!
- Сколько я проспала?! - она испуганно приподнялась на руках. - Почему ты меня не разбудил?
- Ты спала так сладко, - он поцеловал ее в плечо, - и потом, сон был тебе необходим! По-моему, мы вполне заслужили отдых.
Элизабет охотно признала бы правоту Уилла, если бы хитрая улыбка не придавала его словам двойной смысл.
- И не знаю, как ты, а я умираю от голода, - он так красноречиво подмигнул, что последние сомнения о двойном смысле у Элизабет улетучились окончательно.
- Благодать, - Элизабет томно потянулась. Тело стало каким-то по-новому гибким, легким, и вообще ощущалось совсем иначе. И не только тело. Неужели причиной всему те минуты, в которые они не разжимали ошеломленных объятий на этом пляже?
- Ни души вокруг, можно даже не одеваться.
Уилл покосился на нее, проворчал что-то совершенно неразборчивое, но определенно одобрительное. Покосился еще раз и ухмыльнулся.
- А сейчас ты скажешь, что всю жизнь мечтала оказаться в подобном месте.
- Ну... - она еще раз сладко потянулась на вперемешку сброшенной прямо на песок одежде – черный длинный камзол, красная рубаха поверх черной, расшитое золотом оплечье, плетеный зелено-желтый кушак... доспехи Элизабет остались валяться недалеко от места, где они бросились в объятия друг друга.
Уилл колдовал над сервировкой ужина.
- Кушать подано, Ваше Величество, - он подал ей порезанную и посыпанную сухими ягодами рыбу на раковине моллюска. - Вас, между прочим, толково собрали в долгую дорогу Ваши подданные. Извини, пришлось немного распотрошить твои запасы.
- О-о! - Элизабет засмеялась, - А не кажется ли Вам, капитан Тернер, что при такой воплощенной обходительности и кузнечное дело, и пиратво явно не Ваше призвание?
Ее муж прищурился, прикидывая ответ, подмигнул и стащил с "подноса" кусок рыбы. Самый большой из всех.
- Думаешь, мне еще не поздно сменить занятие?
- Несомненно, - скрестив ноги на арабский манер, Элизабет потянулась за импровизированным подносом, - nебе бы очень пошло подавать кофе в постель Королю Пиратов...
- Э, нет, - ее муж и бровью не повел, - этому Королю Пиратов я подавал бы в постель себя.
- Ах, ты! - Элизабет почти задохнулась от такой наглости, но тут же небрежно фыркнула. - Прекрасен, - и притворно закатила глаза. - Совершенно прекрасен!
- Да, ты мне тоже очень нравишься.
- Ах, даже так?!
- Эй, только без кулаков!
- А ты не давай повода их применять!
Поводов за сегодняшний день было предостаточно, причем заканчивалось все одинаково, то есть демонстрацией мужской силы. И, черт побери, ей нравилось, что он сильнее. Особенно когда он догнал ее на берегу и повалил в волну и пену. Тогда она впервые жалобно застонала извечное еще-пожалуйста-да, безошибочно ответив на его ритм, заставляя его выгибаться, напрягаясь, в ее объятиях, а потом безвольно обмякнуть, переводя дыхание, и Элизабет снова смеялась, почему-то хрипло шепча - нет, подожди, полежи еще, как будто их кто-то мог подслушать, как будто боялась, что кто-то сглазит… А потом, разумеется, их все-таки накрыло волной, и пришлось долго отплевываться и фыркать, и, разумеется, сказать "мистер Тернер, я вовсе не желаю так бесславно умирать, утонув в воде, которая мне до лодыжек!"
- Кстати, где я потерял сапог?
Элизабет прыснула. Сапоги он, разумеется, потерял, догоняя ее и увязнув в мокром песке, подобрать успел только один. Второй украдкой удалось припрятать Элизабет, и она надеялась в нужный момент получить хороший выкуп...

Карету ощутимо тряхнуло на каком-то ухабе. Элизабет стукнулась виском о подлокотник, открыла глаза и долго пыталась понять, зябко кутаясь в шерстяные одеяла, почему в этой темноте она проснулась одна.

*   *   *

- А этот откуда? - разморенно поинтересовалась Элизабет, обводя пальчиком застарелый белый рубец.
- Это в детстве, - Уилл потянулся вперед, перехватил палец жены губами и спрятал руку, до этого лежавшую на груди, за спину. - Щекотно.
- Веселенькое детство, - хмыкнула Элизабет. - Где тебя угораздило?
- Свалился с ограды, пробороздил рукой по штырям, - нехотя пояснил Уилл, с деланной опаской покосился на жену и прибавил: - Ограды губернаторского дома.
- Ограды губерна... Эй! Можно узнать, что вы там делали, на этой ограде, молодой человек?!
- Ну, разумеется, я подглядывал за губернаторской дочкой.
- Ах ты... ах ты... нахал самодовольный!..
Уилл ухмыльнулся.
- А потом мне приглянулось яблоко на ближайшей ветке, но я не рассчитал своих сил, и... - он развел руками.
Элизабет окончательно покраснела от гнева:
- А я-то! Я-то!!
- А ты-то, ты-то? - поддразнил Уилл. - Тебе больше понравилось бы услышать, что я свалился с ограды, потому что под покровом ночи загляделся на тебя, Эли?
- Еще и ночью?!
Видимо, для его импульсивной жены подобное заявление было уже слишком, секунду спустя она обрушилась сверху, довольно ощутимо молотя Уилла крепко сжатыми кулаками в грудь и возмущенно выкрикивая что-то про "меня же предупреждали, что ты отъявленный пират!!". Некоторое время Уилл позволял ей упиваться превосходством - в основном потому, что его в это время корчило от хохота.
- Развра-ааа-атный, - с наслаждением протянула Элизабет, после непродолжительной борьбы оказавшись подмятой под супруга с завернутыми за спину руками и поняв, что дальнейшее сопротивление совершенно бесполезно, а что самое обидное, она успела порядком разгорячиться, а ему все было ни по чем. - Он подглядывал ночью за губернаторской дочкой. Нет, ну какой развра-ааа-атный... а прикидывался таким приличным, таким хорошим мальчиком!!
- На самом деле, - Уилл ослабил хватку, сплюнул налипший на губы песок, - ничего неприличного. Это ты, милая, только что созналась в своей склонности к мыслям, неподобающим юной леди! - его жена фыркнула. - Ну что я мог увидеть с ограды, кроме балкона?
Тонкое гибкое тело под ним замерло на мгновение.
- Ты обманщик. Про-во-ка-тор!
- У тебя была такая мечтательная мордашка, и я пожалел, что не знаю Шекспира наизусть.
- А ты уже в том юном возрасте знал про Шекспира?!
- Язва, - ласково пробормотал Уилл и уткнулся лицом во влажные и жесткие от соленой воды волосы, совсем разжимая руки и теперь просто обнимая. - Нет, ну какая же ты ужасная язва, - он нашел губами ее маленькое ухо, - просто чудовищная...
Тихий смешок, тонкие руки обвиваются вокруг его шеи, и следом накатывает желание, и они вздрагивают в одновременном движении навстречу друг другу, и все повторяется. Как и на берегу, когда они прилипли к друг другу и уже не могли отлепиться, даже когда неровными, забывчивыми движениями срывали друг с друга одежду, и все получилось совсем не так, как всегда представлял он, и уж наверняка не так, как представляла себе она, притиснутая им к гладкой, нагретой поверхности прибрежного валуна, сжимающая - нетерпеливо и умоляюще - его пальцы одной рукой, другая закинута за голову и прижата к камню рукой Уилла... И неловкость, вызванная мыслью про все не так, совсем растворилась, потому что Элизабет вдруг оказалась такой неожиданной для него, очень худенькой, и очень крепкой, и очень жадной - и он был заново очарован: и этой ее жадной отзывчивостью, и горячечной смелостью, и выгибающимся реберным сводом, когда она откидывается назад, на прогретый черный камень, до боли стискивая его ладонь, и едва-едва намеченной на худом теле грудью с напряженными сосками, и тем, как ее тонкое тело прогнулось навстречу, и какое-то очень долгое мгновение Уиллу казалось, что он сойдет с ума. И радостная - о, какая радостная она была, их первая близость, пусть болезненная, торопливая и неуклюжая, но радостная, и они смеялись потом, ошеломленно сжимая друг друга в объятиях...
Все повторяется. Только лучше. Движение в движение.

От таких воспоминаний капитану  «Голландца» иногда кажется, что сумасшедшие, на самом-то деле, очень счастливые люди.

*   *   *

"Здравствуй, Зеркальце.
Ты, верно, уже заказала мое отпевание, но такая уж штука вышла, что ты поторопилась, я все еще жив. Я вижу, как ты улыбнулась, милая. Прости, что так долго не давал о себе знать. Писать я так и не выучился, сейчас вот диктую товарищу. Можно сказать, я провел в плену все это время. Если верить капитану, прошло двадцать лет.
Надеюсь доплыть до тебя до того, как умру.
Поцелуй от меня Гарри и Нелли.
Джек".

*   *   *

- Что вам угодно?
- Мне нужна миссис Минерва Смит. Вам знакомо это имя?
Сухощавая женщина немногим старше сорока поджала красивой формы тонкие губы, услышав эти слова, и тщательно принялась вытирать руки о передник - они были все в муке. Видимо, гостья отвлекла хозяйку дома от приготовления обеда.
Не поднимая головы и продолжая старательно вытирать пальцы, она спросила:
- Что вы хотели?
- По правде сказать, - ее незваная гостья уже примерилась, как бы половчее подставить ногу в дверной проем, если и в этот раз перед ее носом вздумают захлопнуть дверь, - мне хотелось бы немного побеседовать с миссис Смит. Мне сказали, я могу найти ее в этом городе... Она еще здесь живет? - с надеждой спросила Элизабет, в то время как лицо хозяйки дома делалось все более невыразительным.
- Нет, - наконец, произнесла она. - Но можете передать мне. Я ее сестра.
- Может, вы просто подскажете, где я могу ее найти, миссис?.. - Элизабет вопросительно взглянула в лицо хозяйки дома.
- Мэгенн, - отрывисто бросила та. Лицо у нее было не столько невыразительное, сколько изможденное. - Мэгенн Хид.
- Миссис Хид, вы поможете мне?
- Сожалею, - хозяйка коротко покачала головой, - моей сестре вряд ли это понравится.
Нет, это не женщина, а какая-то... средневековая бойница.
- Вы можете сказать все мне, - повторила миссис Хид.
Бойница как есть. С таким же узеньким стрельчатым окошком шириной в ладонь и таким длинным, что свет из внешнего мира еле проникает.
- Дело в том, что я привезла письмо для вашей сестры и надеялась передать его лично.
- От кого это письмо?
У хозяйки дома был очень пытливый взгляд, низкие брови придавали ему еще и угрюмость.
Ну, уж нет. Черта с два у тебя получится выгнать меня, как собаку.
- Миссис Хид, я провела в дороге всю ночь и с самого утра искала ваш дом. А до этого я искала вашу сестру еще в двух городах. Знаете, я бы не стала держать гостя на пороге, - как бы невзначай прибавила Элизабет.
Хозяйка смерила ее взглядом, гостья спокойно выдержала испытание. Даже будучи в пыли, с кругами под глазами после полубессонной ночи и висками в испарине - было довольно жарко, а ей пришлось побегать - она не производила впечатление бродяжки и знала об этом.
Миссис Хид наконец посторонилась, пропуская Элизабет в дом.
- Прошу вас направо, в кухню. Там нам не будут мешать.
Дом был небольшой, не слишком богатый, но чистый, выдержанный в приятной цветовой гамме.
Пастельные тона, да-да, это называется так, я совсем одичала.
Вокруг царили опрятность и какая-то очень старательная правильность, хотя Элизабет упорно казалось, что в окружающей педантичной аккуратности чего-то недостает. Наконец, она поняла, чего: уюта. Эти безупречно чистые окна, отглаженные скатерти и занавески, чистые половики, отполированная мебель, безусловно, могли зарекомендовать прекрасную хозяйку, да только души в них недоставало.
- Мама, кто это? - в коридор высунули растрепанные головы двое мальчишек - один примерно вдвое старше Лиама, другой, похоже, ровесник. Парочка совершенно бесцеремонно оглядела Элизабет с ног до головы.
Вот и душа.
- Идите сейчас же к себе! - строго велела их мать, - Не вашего ума дело, это моя гостья.
Мальчишек как ветром сдуло.
В маленькой кухне хозяйка, подумав, предложила Элизабет место у окна.
- Только там вам не грозит испачкаться в  муке, - пояснила она. - Воды?
- Да, пожалуйста.
Ей подали кружку.
- От кого же письмо, мисс?..
- Миссис Тернер, - с холодным нажимом поправила Элизабет, привычно встречая недоверчивый, взгляд. Один из многих.
Я знаю, что ничем не похожа на миссис, но, может, мне уже перестанут так откровенно давать это понять?
- Взгляните сами.
Миссис Хид почти мгновенно уронила письмо на стол, будто обожглась. В какое-то мгновение Элизабет показалось, что хозяйка вот-вот задует на пальцы.
- Присядьте, - пробормотала она, хотя присесть, кажется, нужно было прежде всего ей. - Откуда это у вас?
- Мой муж - капитан корабля, на котором сейчас находится мистер Джек, - легенду Элизабет выдумывала на ходу, отмечая про себя, что в следующий раз нужно сделать это заранее. - Его... подобрали на месте крушения пиратского судна. К сожалению, муж отправился в кругосветное плавание.
Господи, Элизабет, лучше бы ты сказала правду!
- По дороге им встретился корабль, капитан которого согласился доставить почту для их родных.
Не похоже, чтобы миссис Хид волновали эти неуверенные объяснения. Она покосилась на письмо, поджав губы, затем плотно прикрыла дверь и почему-то еще раз вытерла руки,  по-видимому, неосознанно.
- Почему же Джек Смит не отправился домой с этим же кораблем?
Да, лучше бы правду.
- Я... я не знаю.
Вранье получилось очень честным.
- Он называл ее "Зеркальце", - наконец, неохотно пояснила хозяйка дома, хотя от нее не требовалось ровным счетом никаких объяснений, - из-за нашей девичьей фамилии: Мирроу. Говорил, все его поступки отражаются в ней, как в зеркале.
- Они плохо жили?
- Нет, они жили хорошо, душа в душу, если вы имеете в виду их двоих. Но вечно не хватало денег, кроме того, моя семья по положению была выше семьи Джека Смита, и он хотел обеспечить моей сестре и детям достойное существование, вот и нанялся к первому же барыге, пообещавшему хорошие деньги. Прогадал, - миссис Хид жестко усмехнулась. - Восемь лет от него не было никаких вестей. Не то, что от него, даже о корабле, на котором он уплыл, ни словечка. А Минерва вышла замуж. У нее трое детей в новом браке, если вы добрая христианка, вы не станете тревожить ее душевного спокойствия, - хозяйка вздохнула, как показалось Элизабет, очень горько.
- И если он остается добрым христианином и по-прежнему любит свое Зеркальце, то не станет разрушать ее с таким трудом налаженную жизнь. Ей несладко пришлось, поверьте.
Она боится. Но кого? Меня? Неожиданно воскресшего зятя?
- Не презирайте ее за эту слабость.
Элизабет встала.
- Оставьте у себя письмо, прошу вас. Потом сами решите, что с ним сделать. Спасибо, миссис Хид.
Спустившись по ступенькам и обогнув дом, Элизабет обернулась. Оказалась она прямо напротив раскрытых окон, в которых можно было увидеть, как за прозрачными, чуть летящими по ветру занавесками миссис Хид, прижав к лицу скомканный лист бумаги, содрогается в рыданиях.

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-09-20 21:12:12)

5

А это снова мы :) Сорри за скупость слога, я вся сколько есть ушла на финал.

*   *   *

В конверте с коряво начертанным адресом не было ничего, кроме длинной нити крупного розового жемчуга - Элизабет хватило бы его втрое обернуть шею и нижний ряд завязать узлом, и иногда она гадала, что могло бы означать это послание.
Чье-то спасение от нищеты? Попытка загладить какую-то вину? Подарок для подруги, знающей толк в украшениях?
Я бы никогда не стала носить жемчуг. Разве не про него говорят - камень слез?

*   *   *

В полумраке по углам прорывались неровные пятна догорающих свечей. Элизабет сощурилась, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но с первого же шага споткнулась и вынуждена была придержаться за ручку двери, которую еще не отпустила. Пришлось моргать некоторое время прежде, чем глаза привыкли к тусклому освещению, а до того момента оставалось полагаться только на свои инстинкты.
Воздух насквозь был пропитан настоящей гремучей смесью густых запахов пота, табака и дешевых приторно-сладких духов, и Элизабет дышала коротко и с трудом, до того спирало горло. Ее много где носило в жизни, но в заведении такого рода она оказалась впервые, хотя, если подумать, здесь вряд ли было опаснее, чем на "Летучем Голландце" или на джонке Сяо Фенга. А среди пиратов вряд ли было чище и пристойнее, чем здесь.
Просто она отвыкла, одичала окончательно в своих четырех стенах.
"Папу хватил бы удар, узнай он, что его дочь семейные дела забросили в бордель", - подумала Элизабет и невольно улыбнулась. А как отреагировал бы на все это муж? Утратил бы дар речи? Ее позабавила мгновенно представившаяся вытянутая физиономия Уилла Тернера.
- Здесь кто-нибудь есть?
И все-таки ее застигли врасплох.
- Детка, если ты ищешь возможности подзаработать, - голос был низкий, хриплый, но все-таки притягательный, - я тебя разочарую - у меня достаточно малышек. Впрочем, - Элизабет взяли за подбородок цепкими сухими пальцами и повернули лицо к скупому свету, - ты хорошенькая. Красивые глаза. Но клиенты не любят таких худых, ты слишком на любителя. Я больше потрачу на твое содержание, чем получу с тебя доход, - и в довершение фразы в лицо Элизабет выдохнули едким клубом дыма.
Элизабет фыркнула, отплевываясь, и резко дернулась назад, заодно стряхнув морок неожиданности.
- Ты еще и с норовом, крошка! Норовистых здесь не любят еще больше, чем худых.
- Вам я не детка и не крошка, - процедила Элизабет, гадливо вытирая подбородок тыльной стороной ладони. - Я пришла по делу, и мне плевать, какие бабочки нравятся вашим клиентам. А вам не должно быть никакого дела до того, худая я или толстая.
Обладательница хриплого голоса издала уважительный смешок. Глаза Элизабет наконец-то привыкли к полумраку, и она смогла ее рассмотреть. Это была женщина, не привыкшая отказывать себе в радостях жизни, и эти радости не самым лучшим образом сказались на ее внешности - фигура расплылась, а черты лица смазались. Впрочем, даже с таким печальным уроном, нанесенным внешности, женщина оставалась по-своему привлекательной - может, благодаря живости взгляда, а может, дело было в особенностях освещения. Про таких, наверное, и говорят "с изюминкой", отметила про себя Элизабет – и поймала себя на чувстве, напоминающем зависть: о ней так никогда не говорили.
И с досадой выругалась.
Нашла, кому завидовать.
Женщина была одета в винно-красное платье и обмахивалась веером, отделанным по краю белыми перьями, довершали образ яркий макияж и ярко-рыжие, явно крашенные волосы.
Классическая хозяйка борделя. Никак по-другому и представить себе нельзя.
- Ну, раз уж у тебя дело ко мне, детка, - хоть ты и предупредила меня, что мне ты никакая не детка – и спасибо святым, - женщина усмехнулась, - присядь, - она указала на обитый изрядно потертым красным бархатом диванчик с позолоченной лепниной.
- Я постою.
- Как хочешь. А я сяду, - и она немедленно поступила согласно слову. - Ты пьешь?
- Благодарю - нет.
- А я пью, - и собеседница Элизабет потянулась к не слишком чистому стакану, до половины наполненному чем-то густо-коричневым, сделала глоток и замерла с закрытыми глазами.
- Ваше настоящее имя - Джинни Саммерс, верно?
- Можешь называть меня просто Мадам, - милостиво разрешила женщина и потянулась за  сигарой. - Ты куришь?
- Нет.
- Детка, ты вознамерилась умереть здоровой? - Мадам расхохоталась, поперхнулась дымом, закашлялась и закончила, задыхаясь: - Тебе будет очень обидно, поверь!
- Я как-нибудь решу эту проблему, - процедила Элизабет. - Если вы и в самом деле Джинни Саммерс, меня просила вам кое-что передать, - она покопалась в небольшой сумке, достала жемчуг и протянула его Мадам.
- Подделка, поди, - хмыкнула та, покрутив жемчуг так и этак, подержав его поближе к свету, попробовала на зуб. - Смотри-ка, похож на настоящий.
- Настоящий, я в этом понимаю, - заверила ее Элизабет. Больше всего ей хотелось уйти - сейчас же, немедленно.
- Кто просил передать? - между тем живо поинтересовалась Мадам, наскоро упрятав подарок в шкатулку и сунув ключ от нее в лиф платья.
- Люк... Люк Уитмен.
Мадам нахмурилась, сделала две задумчивых затяжки и пожала плечами.
- Мне ни о чем не говорит это имя. Ты уверена, что пришла по адресу, детка?
- Я вам не детка, - огрызнулась Элизабет, - и я уверена, если вы на самом деле Джинни Саммерс.
- Это действительно мое имя, - Мадам развела руками.
- По-видимому, это было очень давно.
- По-видимому, - прошептала Элизабет. Ей становилось дурно от спертого воздуха и мысли, что кто-то бережет трепетную память об этой женщине, которая в своих воспоминаниях не сохранила даже имени давнего поклонника.
- Ладно, малышка, я вижу, тебя всю трясет от этого места, - Мадам поднялась и поманила к себе Элизабет. - Иди через эту дверь. Нечего такой нежной кошечке еще раз сталкиваться со всяким сбродом.
Элизабет сухо поблагодарила ее, решив не считать напутствие за насмешку, и начала спускаться по лестнице. Мадам предусмотрительно оставила дверь приоткрытой, чтобы ее гостья не переломала себе ноги в темноте.
На середине ей преградил путь мужчина, и по его виду совершенно невозможно было понять, как он еще стоит на ногах.
- Каких цыпочек прячет у себя под подолом эта старая сводня! Не хочешь развлечь меня, а, прелесть моя?
Он попытался ее обнять, дохнув перегаром, и у Элизабет глаза заволокло самым настоящим красным туманом. Почти не размышляя, она сунула руку в карман просторной юбки.
- Дай пройти, - прошипела она, приставляя ко лбу мужчины пистолет - прямо над переносицей.
Мужчина попятился, оступился, взмахнул руками, но все-таки устоял на ногах, а Элизабет со злорадным удовольствием отметила, что он начинает трезветь.
- Э-эй, малышка! Успокойся! Что я такого сказал? Можно просто ответить нет, без этих резких движений!
- Дай пройти, - повторила Элизабет, не убирая пальца с курка.
- Ну, ты, девка... ты что-то сильно храбрая! - мужчина угрожающе качнулся в сторону Элизабет. - Ты стрелять-то умеешь?
Наверху заскрипела дверь, распахиваясь и пропуская на лестничный пролет весь свет из комнаты Мадам и саму хозяйку.
- Иди отсюда подобру-поздорову, Джим, мне тут не нужна шумиха, - демонстрируя прекрасную способность оценивать обстановку, Мадам решительно оттеснила мужчину от Элизабет, давая ей пройти дальше.
- А что я-то, э, Джин, я безоружен, в отличие от этой бешеной девки! Если будешь набирать себе таких - прогоришь, не успеешь ахнуть!
- Заткнись и проваливай отсюда. И ты иди отсюда, пока цела, детка, - и она подтолкнула Элизабет под лопатки. - Здесь дурная компания для чистюль из благородных.

Оказавшись, наконец, на улице и пройдя квартал, Элизабет тяжело прислонилась боком к стене ближайшего здания.
Ее мутило до головокружения, и очень хотелось поскорее вымыться.

*   *   *

"...Нэнни, я не дождусь дня, когда смогу обнять тебя и детей..."

*   *   *

Это было то, о чем с самого начала сказали моряки-ирландцы: большинство адресатов давным-давно упокоились в земле. Какой бы ни была их жизнь, что бы им ни пришлось испытать - все уже позади, и, наверное, после смерти нет никакой разницы, пришлось ли страдать в жизни.
В то время как неприкаянные мужья и возлюбленные по-прежнему ходят по ту сторону света на корабле-призраке, которым правит капитан без сердца, и кто-то, похоже, надеется еще встретиться вновь, а на самом деле никому из них не суждено вернуться домой. Ни самому капитану, ни его команде, и...
Господи, Боже мой, как я устала, как же чудовищно я устала, сил моих больше нет.
В том, что сейчас происходило, было ощущение какой-то вселенской безнадежности. Под наплывом непереносимой слабости и головокружения Элизабет села прямо на землю, уперлась локтями в живот, уронила лицо в сложенные лодочкой ладони и негромко застонала.
Не могу, больше не могу, не могу, не могу...
Эта мысль застряла у нее в голове, Элизабет слабела от нее все быстрее и быстрее и повторяла, как заведенная, свое "не могу, не могу", пока не бросило в жар, в холод и снова в жар и не заломило в висках.
Ну почему я, почему я, чем я успела так страшно провиниться в этой жизни? Что такого страшного я успела сделать, что понадобилось отбирать нас друг у друга?
Себя было так жалко, так жалко. Она раскачивалась из стороны в сторону, не замечая, что давно уже говорит вслух, почти на одном дыхании:
- Уильям-Уильям-Уильям-Уильям...
На какое-то время Элизабет забыла, что существуют другие не только слова, но даже звуки. Она не слышала ни травы, ни листвы.
Кого я пытаюсь обмануть? Ты никогда ко мне не вернешься. Ни-ког-да. Надо как-то научиться жить с этим, раз уж нельзя ничего исправить. С кем я взялась спорить за тебя? У богов еще никто не выигрывал. Одна Пенелопа, но и та отыграла своего Одиссея ненадолго.
Ее охватывало ощущение полной безнадежности, хуже того - одиночества. Оно уже взялось ледяной рукой за ее сердце, давно взялось, притупляя ощущения и желания, заставляя лицо застывать с одним неприступным выражением, напоминающем посмертную маску особы королевской крови.
Я постарею и умру точно так же, как эта Анна, прождав напрасно всю мою жизнь. От одиночества вообще стареют быстро... очень быстро.
Элизабет вздрогнула от этой мысли и зажмурилась, инстинктивно ощупала пальцами лицо, проверяя, насколько уже сказалось на ней разрушительное действие времени, несколько раз ущипнула себя за щеки. Нет, кожа оставалась по-прежнему упругой и гладкой там, где время особенно беспощадно - в углах рта, глаз, на лбу и шее. Вопрос в том, надолго ли отсрочка? Кто даст гарантии, что еще за один год ее пока что безупречная внешность не поддастся и...
Не хочу стареть, не хочу, чтобы ты увидел, как изменится мое лицо и тело.
От этой мысли Элизабет совсем съежилась.
- Мисс, вам плохо?
Элизабет подняла голову. С выражением глубокого участия на лице к ней склонился мужчина примерно того же возраста, что и ее отец... если бы Уэзерби Суонн был еще жив.
Сразу вернулось пасмурное английское небо, промозглый августовский день, сырость после недавнего дождя, редкий поникший кустарник, ощущение намокшего платья, ледяных пальцев и самообладание.
Элизабет отрицательно покачала головой.
- Вам точно не нужна помощь?
- Со мной все в порядке, благодарю, - холодно отчеканила она.
Ей повезло - тихое деревенское кладбище было тем местом, где приступ внезапного горя и слабости никто не расценил бы как странность.
Почему даже здесь мне не дают остаться наедине со всем этим?
- Вам не холодно сидеть на земле?
- Нет, - ответила Элизабет, понемногу раздражаясь от настойчивости незнакомца, и поняла, что и в самом деле продрогла и хуже того – промокла, а значит, ее трясет вовсе не из-за того, что ей не дали побыть одной.
Но подниматься на ноги не хотелось.
- Вы очень горюете, мисс.
- Верно.
- Оплакиваете кого-то из близких?
- Некоторым образом мою сестру.
Нечаянный собеседник бросил на Элизабет тревожный взгляд, торопливо перекрестился и быстро пошел прочь. Питер Хадсон не слышал, чтобы у его бабки, умершей в преклонном возрасте десять лет назад, вообще были какие-то родственники, странная девушка явно не в своем уме, а он не желал иметь дела с сумасшедшими.
Элизабет положила письмо на могилу и придавила сверху камнем, потом выпрямилась и крепко вытерла ладонями лицо.
Хватит на сегодня отчаяния, детка.

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-09-28 16:59:10)

6

Хе :) Пойду-ка я поправлю жанр немножко :)
Эта прода небольшая, следующая будет длинная.

*   *   *

"Кэтрин,
чем яростнее я стремился возненавидеть тебя, тем крепче любил. Долгое время все хорошее для меня заключалось в передышке желанию увидеть, что твои мучения не уступают моим, а лучше - превосходят их. Но теперь я снова человек, а ты по-прежнему не покидаешь моих мыслей, и никогда не покинешь, а этот проклятый корабль никогда не отпустит меня.
Все случилось по слову твоему, но я прощаю тебя, Кэт; прости и ты, жизнь моя.
Фенимор."

*   *   *

Под готические своды старого ***ского аббатства - такого старого, что каменные стены с западной стороны были густо затянуты плющом - Элизабет входила с некоторой опаской. Она никогда не чувствовала себя достаточно уютно в церквях и соборах, из молитв наизусть знала только "Отче наш" и "Ave Maria" и в самые страшные минуты почему-то забывала начисто даже их, а со своим нынешним послужным списком так и вовсе ощущала себя в этих стенах так, словно вот-вот все статуи, изображающие святых покровителей этого места, оживут, преградят ей дорогу и вынесут грозный и единственно верный приговор: "Виновна!"
И, пожалуй, она даже не попытается оправдываться.
Ничего подобного, разумеется, не произошло; кому она тут нужна? Зябко передергивая плечами, Элизабет бродила туда-сюда в ожидании по длинной галерее с головокружительно высокими колоннами, крест-накрест сходившимися в свод, и прислушивалась к эху. Хорошее у них здесь эхо, гулкое, как в пустом колодце. Устрашающее. Свод же над галереей такой высокий, что теперь, в пасмурную погоду, терялся вверху в полумраке, и это впечатление усиливал серый цвет камня, из которого здесь было выполнено все.
Женщина, с которой Элизабет предстояло говорить, должно быть, в молодости и в светской жизни была необыкновенной красавицей, из тех, за которых мужчины без раздумий и сожалений бьются насмерть. Кем ей еще быть, как не первой красавицей, - с этим точеным профилем, смуглой кожей, которую даже затворничество не смогло лишить красок, угольно-черными ресницами и изогнутыми бровями? Она стояла напротив, пряча руки в рукавах аскетичного монашеского одеяния, не поднимала глаз, и какое-то время Элизабет видела только сжатый в скорбную прямую линию рот.
И как же про такую говорить – что там, даже думать! - "женщина"? Что женского остается от них здесь, за пятифутовыми каменными стенами, не пропускающими внутрь и подобия тепла даже в самый жаркий день?
Гадать пришлось недолго - ровно до того момента, как она назвала сестре Тамсин имя человека, письмо которого Элизабет было поручено передать в руки бывшей Кэтрин Лэмптон. Горящие темные - настолько темные, что зрачка не видно, - глаза, какие-то совсем фанатичные, которые сестра Тамсин все время держала опущенными, впились в Элизабет. Женщина, о да. Несомненно. Возможно, монастырская жизнь истощила ее тело, но страсти у нее в душе были явно живы и, пожалуй, неистребимы.
Она облизнула пересохшие губы, протянула дрожащую руку.
- Дайте... дайте скорее!
Она буквально вырвала письмо у Элизабет, впилась скрюченными пальцами в бумагу, глазами в строчки, и жадно, взахлеб читала, повторяя: "Ты жив!". По мере чтения она стискивала руки все сильнее, пока окончательно не смяла бумагу судорожным движением - и затем резко отвернулась.
На некоторое время воцарилась полнейшая тишина. Элизабет бестолково переминалась с ноги на ногу, не зная, уйти немедленно или подождать, пока ей зададут вопросы.
- Откуда это у вас?
Элизабет моргнула, не поверив глазам и ушам, до того разительной оказалась перемена в ее собеседнице. Темные глаза - про такие, наверное, и говорят: бархатные - влажно сверкали, на щеках появился смуглый румянец, губы заалели, а голос стал глубоким и звучным. Как у женщины, которая только что занималась любовью – Элизабет побилась бы об заклад, что с ней самой тогда на острове была в точности такая же перемена, и с сожалением подумала, что ей никогда не стать такой красавицей, потому что Кэтрин Лэмптон оказалась даже красивее, чем можно предположить с первого взгляда. Волосы у нее наверняка черные, без единого седого волоса, жаль, что так тщательно упрятаны под накидку. Мужчины не просто бились за нее насмерть - они должны были сходить с ума.
- Вы не поверите.
- Бросьте, миссис Тернер, моя жизнь была достаточно бурной, чтобы я могла допустить реальность даже самого невероятного события. Откуда у вас письмо Фенна?
Элизабет вдруг уперлась, как будто покушались на ее самую сокровенную тайну.
- Вы скажете, что я бесноватая, и упрячете в подвал для изгнания дьявола.
Монахиня издала пренебрежительный сухой смешок.
- Миссис Тернер, вы производите впечатление умной женщине, но говорите редкую чушь. Здесь нет инквизиторов, а я жду от вас прямого ответа - не как монахиня, а как женщина. Откуда письмо? Что за корабль? Что Фенн имеет в виду, говоря "я снова человек"? Или вы лишены сострадания?
Элизабет повернулась в профиль, глядя на мокрые кусты боярышника и грядки с морковью и луком в высокий готический оконный проем длинной галереи. Кажется, этот нудный дождь идет над всем туманным Альбионом. После жгучего карибского солнца и неистовых карибских ливней Элизабет привыкла заново ко всему кроме промозглого дождя. Она плотнее запахнула плащ. Рассказ был честным и, по возможности, кратким. Только факты, миссис Тернер, только скупая сводка с полей, без подробностей. Эмоционировать станем позже.
Она не заметила, что за время рассказа так стискивала кулаки, что на внутренней стороне ладони отпечатались глубокие до синевы полукружья ногтей.
Монахиня ни разу не перебила ее и не кинулась за другими сестрами с целью немедленно схватить одержимую; на середине рассказа она закрыла лицо руками, в которых еще стискивала письмо, и стояла в молчании, пока Элизабет не закончила. А когда отняла от лица ладони, недавние яркие краски как будто губкой впитало с ее лица. На Элизабет сестра Тамсин не смотрела, её взгляд был устремлен во двор аббатства, но вряд ли она видела тот же дождь, что и ее собеседница.
- Я верю вам. Откровенность за откровенность, - почти без всякого выражения в голосе произнесла она. - Тем более мне иногда кажется, что эта тайна разорвет меня, до того спирает здесь, в груди. Отец женился на моей матери вторым браком, у него уже было двое детей от первой жены. Сестра была старше меня на пять лет, брат - на семь. Все мое детство он возился со мной, как самая лучшая, самая преданная и заботливая нянька... его стараниями все мои детские горести оборачивались радостями и шутками, и я обожала его, он буквально был центром моей маленькой вселенной. Сестра сходила с ума от ревности. Мне было пять, когда брат уехал учиться на континент, после учебы он отправился путешествовать и много лет провел вдали от дома, только писал нам. Свое возвращение Фенимор подгадал к моему шестнадцатилетию.
Элизабет вздрогнула от догадки.
Бывшая Кэтрин Лэмптон глубоко вздохнула. Ее голос, по-видимому, неосознанно, снова стал звучным. И чуточку насмешливым.
- Он оказался так невообразимо хорош: молодой, безрассудный и наглый. Никаких запретов, да и с принципами было довольно печально. Говорят, мы были очень похоже внешне... так вот, он был красивее меня. Гораздо. С этими темными глазами, ямочкой на подбородке, сильными руками. Фенн даже не очаровывал - он попросту сводил с ума, у меня не было ни единого шанса. Мне хватило недели, чтобы понять, что в моем чувстве к нему нет ничего сестринского, и месяца, чтобы догадаться, что и в его чувстве ко мне нет ничего братского. Вам, наверное, противно такое выслушивать?
Элизабет в растерянности моргнула и только сейчас поняла, что смотрит на рассказчицу во все глаза.
- П-простите.
- Ничего. Мы долго держались, мы изо всех сил старались не допустить ничего неприличного, правда, пока окружающие восхищались тем, какая трогательная любовь царит в нашей семье между братом и сестрой. О! Она была отнюдь не трогательной. Но это оставалось только между нами, все бурные ссоры, бешеная ревность, неспособность делить друг друга с кем угодно еще - и ужас от одной мысли, что когда-нибудь мы непременно расстанемся.
Она выдохнула, чувствуя, что голос накаляется, и молчала несколько минут.
- Когда мне исполнилось восемнадцать, отец нашел мне жениха. Фенн... сошел с ума от этого известия. А я вместе с ним. После сообщения о помолвке мы заперлись в моей комнате, вцепившись друг в друга, как утопающие, и я не стану пересказывать то, что мы наговорили тогда. Мы не могли разжать рук. Малейшая попытка отстраниться сопровождалась такой дикой физической болью, что когда Фенн отошел задернуть портьеры, я не могла дышать, пока он не вернулся. Думаю, вы понимаете, что произошло потом.
Элизабет прижала ладонь ко рту.
- Я не знаю до сих пор, что породило бы большее безумие: то, что это случилось, или то, что этого можно было бы избежать. Через два дня Фенн присоединился к экспедиции, направлявшейся в Карибский бассейн. Я не помнила себя от ярости, обещала, что прокляну его, если он меня покинет; я так и сделала. Мое напутствие ему до сих пор звучит у меня в ушах. Вам не понять, - с горчинкой отметила Кэтрин, голос у нее был тихий и грустный, - я и не жду понимания или сочувствия. Мало кто понял бы, и уж точно никто бы не пожалел. Это разрушительная любовь, мучительная, она не приносит радости, одну только муку. Ты не можешь жить без него и не можешь умереть; давно и в один миг растрачена вся нежность и даже вся страсть, но вас продолжает держать друг при друге что-то дикое, как у зверей, как пристрастие к гашишу.
Рассказчице перехватило дыхание, казалось, вместе с воздухом она глотает слова, а вместе со словами - страстный звон в голосе, такой неуместный в холодной пасмурной галерее.
- Вы не представляете, каково это - увидеть, как на глазах исполняется твое проклятие. Я думала, что сойду с ума, поверьте, я молилась, чтобы это произошло. Меня свалила жестокая лихорадка в тот же вечер, как нам привезли известие об исчезновении его экспедиции. Шепотом произносили название «Летучий Голландец». Во время болезни на минуту я пришла в себя, я слышала, как врач говорил моей матери: «Даже если выкарабкается, то рассудок вряд ли сохранит». Я возликовала, миссис Тернер, но увы, мне суждено было поправиться и сохранить разум. Моя свадьба была отложена, потом - отменена, ведь я приняла решение навсегда остаться в этих стенах... все это уже не имело значения. Собственно, - пауза затянулась надолго, - теперь значение имеет только это письмо. И то, что Фенн жив и простил меня. Спасибо, что вы меня выслушали, миссис Тернер. Я никогда не забуду, что получила его прощение из ваших рук.
В полном смятении Элизабет смогла только кивнуть.
На прощание ей задали всего один вопрос.
- Как зовут вашего мужа?
- Уильям.
- Сильное имя. Шестьсот лет назад мужчина с таким именем бросил к своим ногам всю Британию, - сестра Тамсин снова опустила глаза и спрятала руки в рукава своего черного одеяния. - Я помолюсь за него и за вас.

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-10-12 17:00:21)

7

Собственно, продолжаем :) Собственно, скоро уже конец, потерпите :)

*   *   *
- Сменить тебя, кэп?
Это второй помощник. Он же лучший друг детства и неутомимый балагур Джеффри Принстон, которого даже этот свет неспособен изменить. Мир невероятно тесен. Даже если он потусторонний. Спасибо, Господи, что в нем всегда есть место непреходящим ценностям.
- Нет, пока не надо.
Джеффри широко зевнул, похлопал по карманам в поисках трубки, нашел, прикурил от фитиля в переносном фонаре, обосновался на перилах и с наслаждением выпустил колечко дыма.
Заразительно.
Капитан "Голландца" машинально закурил на пару с другом.
Когда Тернер несколько месяцев назад выхватил его взглядом среди душ, сидящего в лодке с фонарем, он заорал только одно - совершенно не думая, на чистом инстинкте: "Хватайся за канат!". И Джефф, похоже, взялся за этот канат на таком же чистом инстинкте, потому что когда его втащили на борт, он был скорее мертв, чем жив, и прошло немало времени прежде, чем он из полупризрака стал прежним неугомонным Джеффри.
О, им тогда было, о чем поговорить затянувшейся ночью за бутылкой виски - все-таки не виделись десять лет, со времени переселения семьи Принстон в Англию. Хотя даже окончательно пришедший в себя Джефф явно мучительно пытался сообразить, как себя вести, пока Уилл разливал по стаканам очередную порцию: "Ты - и капитаном. Да еще тут! Это ж с ума сойти можно!" - а еще у него на языке явно вертелся один скользкий вопрос.
И Джеффри Принстон не был бы Джеффри Принстоном, если бы, в конце концов, не задал его:
- А что же в итоге с мисс Суонн?
Тема «мисс Суонн» между ними значилась как очень опасная. Прямо-таки как пороховая бочка. У Джеффа до сих пор (это через десять-то лет!) нет-нет, да и принималась ныть челюсть, напоминая о стальном кулаке Уилла. С правой и в челюсть он всегда бил отлично, просто высший класс. Джеффри все подмывало узнать, где такому учат. Уилл своими способностями не хвастался, но Джеффри понаслышке знал, что с левой в корпус он бьет ничуть не хуже. Да и как иначе мальчишкам завоевывать личное пространство на улицах, как не кулаками, особенно если ты пришлый и за твоей спиной никого, кто мог бы защитить? Это уже сильно потом начинают уважать и без этих самых кулаков. Нет, Джефф не собирался жалеть, что высказал тогда все, что думал, и что (снова свело зубы) дошло до драки. Тем более, они с капитаном раскаялись искренне и решили не поминать прошлое, но факт оставался фактом – челюсть Джеффри запомнила тяжелую руку молодого подмастерья кузнеца Брауна на веки вечные.
«Да ты спятил, если осмеливаешься всерьез думать, что мисс Суонн хотя бы глянет в твою сторону! Ты из кожи вон лезешь, а толку - никакого, ей все едино. Она девушка избалованная, из богатых, ей нужен франт вроде нового капитана, а не... короче, явно не ты! Перестань уже ходить к ним в дом за всякой безделицей! Мало ли, - распалялся Джеффри, уверовав всерьез, что наставит друга на путь истинный, - как она тебе улыбнулась - да она такие улыбки каждому встречному-поперечному расточает, да, поди, еще и не такие. Тоже мне, принцесса Карибского моря... Такие крошки неудачникам, вроде нас, уж точно не дают. Вокруг полно девиц получше, которые вовсе не будут ломаться!». Тут-то Уилл, до сего момента выдерживавший промывание мозгов с каменной спиной, развернулся и двинул другу со всей молодой дури, даже не потрудившись для начала хотя бы попросить:  «Заткнись, Джефф!» Он только потом отчеканил, будто молотом в кузнице долбил по стальной заготовке: "Не смей. Никогда. При мне. Говорить. Подобное. Про Элиз... мисс Суонн. Ясно?!" - последнее "ясно" он рявкнул так, что сделалось яснее некуда даже с учетом затуманенного после удара сознания.
- Она теперь миссис Тернер, - не без гордости улыбнулся в ответ Уилл, салютуя стаканом.
- Да ты что?! - друг детства вытаращил глаза. - Ну, ты даешь, старик! - он энергично затряс уиллову руку. - Ты все-таки ее того… обаял! Вот чума! Поздравляю! Э-э... - Джеффри скис. - То есть... особо, видать, не с чем поздравлять? Раз уж ты здесь... а она там...
- Вроде того, - капитан «Голландца» почувствовал, что трезвеет, и залпом проглотил остатки виски. Налил себе еще и уставился в стакан так, будто в самом деле мог отыскать в нем какую-то истину.
Джеффри помялся и нерешительно произнес:
- А у меня тоже жена и - не поверишь, старик! - ее зовут Бетси, как твою. Вот ведь как бывает...
Разговор сразу наладился, выпивка пошла своим чередом. Старшего помощника Билла «Шнурка» Тернера, который явился выразить отцовское и командное неудовольствие тем, что у капитана и новичка на двоих ни слуха, ни голоса, и они своими фальцетами распугают в округе всех призраков, не говоря уже о том, что половина слов при исполнении вообще превращается в нечленораздельное "ла-ла-ла", в четыре руки втащили в каюту, усадили за стол и потребовали присоединиться к веселью. Кажется, с непременным: "Т-ты же меня уважаешь, с-старпом?!" Капитан даже легкомысленно добавил, мол, и хорошо, если распугают - его скорее спишут на берег по причине упразднения должности...
Честно сказать, Уилл понятия не имел, распространяются ли его полномочия так широко, как он иногда себе позволял, но, черт возьми, были вещи, которых он не мог себе не позволить. И еще, честно сказать, он долго плевал на то, что в команде стали поговаривать, мол, капитан обзавелся любимчиком. Правда, после того, как стали не просто поговаривать, а прямо-таки открыто болтать, капитан без малейшей жалости свернул пару челюстей особенно разговорчивым, и его снова зауважали, сбавили тон и стали благоразумно помалкивать. Что-то шептало Тернеру, что на всякий случай перестали и думать.
Сегодня было тихо. Безветренно, паруса повисли. Впрочем, когда тут было ветрено?
Уилл оперся о штурвал и длинно выдохнул. Тоска смертная.
- Хреновая у тебя работа, по чести сказать.
- Угу.
- Зато какова работодательница! - Джеффри пихнул капитана в бок.
Уилл скрипнул зубами и елейно улыбнулся.
- А в глаз?
- Сделаешь второго помощника одноглазым?!
- А что? Знавал я одного пиратского Барона. В его команде одноглазый был на вес золота.
- Даже если я буду на вес бриллиантов, кэп, я не согласен жертвовать глазом. Но, честно, не понимаю, как ты до сих пор не купился...
- Обхожусь русалочками.
Джеффри заржал и поперхнулся дымом.
- Во даешь! - с трудом просипел он. - И как они, русалочки? Наверняка умеют много разного, при отсутствии-то ног, - он заговорщически подмигнул другу. - А жена знает? Или ты ее потом незаметно научишь русалочьим штучкам, а?
Убью. Как пить дать.
Уилл скрипнул зубами, сосчитал до десяти.
- А в челюсть?
Джеффри затряс вихрастой башкой.
- Не надо в челюсть, кэп!
- Тогда заткнись, потому что в следующий раз я не спрошу.
- Да ладно, ладно, кэп! - примиряюще замахал руками Джеффри, но все-таки отошел на безопасное расстояние, хотя если бы Уилл захотел его достать - достал бы.
- Я страшно скучаю по моей малютке Бетси, кэп. И я люблю ее, видит Бог, но совсем не уверен, что я остался бы безупречно верен ей, если бы меня обхаживала такая горячая девчонка!
Убью. Или нет. Живьем за борт.
- Джефф, - прочувствованно проговорил капитан "Голландца", - ты просто убийственный гад. Какого черта я держу тебя на своем корабле?
- Того, - незамедлительно парировал второй помощник, - что кроме меня никто не решается вонзить тебе вилы в бок, когда тебя начинает заносить.
Вилы в бок, значит?! Это меня-то - заносить?!
- О, - Джеффри застыл с удручающей миной, - лодочки-огонечки...
Лодочек и огонечков, справедливости ради, в последнее время - когда Уилл окончательно разгреб все долги Дейви Джонса в этой области - стало значительно меньше. А долгов было - ого, учитывая, что в ведомстве Джонса пребывала вся Атлантика. Какое-то время Уилла не покидало устойчивое ощущение, что и за ближайшие десять лет не разобраться, а потом как-то ничего. К тому же, капитан "Голландца" предпринимал меры, которые позволяли ему преуменьшить объем работ. Против шторма или морского сражения «Голландцу» противопоставить было нечего, а вот сбившиеся с курса корабли, блуждающие по грани миров, Уилл аккуратно выводил нужным курсом с этого света на тот. Лишние покойники никому не были нужны.
Уилл такого насмотрелся и наслушался за время своего капитанства, что собственная жизнь даже в минуты слабости не казалась ему беспросветной и бессмысленной. Ему малодушно не хотелось знать, какой представляется жизнь членам команды «Голландца». Он предложил им выбор, сразу же: вернуться на землю или остаться на корабле. Странно было то, что вернуться захотели меньше половины. Видимо, дело оказалось в привычке. Теперь-то среди них нашлись бы такие, кто вернулся бы... а может и не нашлись бы. Уилл же видел, как они сникают, узнавая, какой теперь год и подсчитывая, сколько лет потеряно. Таких, кто провел на «Голландце» меньше десяти лет, было раз-два и обчелся.
Лодочка плыла только одна. Второй помощник участливо пробормотал что-то про заблудшую душу. Его капитан промолчал, уж он-то перевидал этих душ - заблудших и не очень.
В лодке сидела одинокая фигурка.
- Мари! - один из его матросов - по возрасту совсем мальчишка, гораздо младше капитана, - бросился к борту. - Мари!
Этого мальчишку подобрали примерно в одно время с Джеффри. У него - в отличие от прочих равнодушно проплывающих мимо - был неумерший, умоляющий взгляд: «Вы же живые там, на борту, христиане! Возьмите меня к себе!» В противном случае Уилл не стал бы играть с огнем и перетягивать душу с того света на грань, по которой ходил «Голландец». Капитан хорошо помнил встречу с будущим тестем в этих водах — губернатор Суонн даже на голос обожаемой дочери отзывался равнодушно, если не сказать  неохотно. Мальчишка плохо помнил, кто он и откуда, только повторял по-французски, что ему обязательно нужно к его Мари, и Тернер гадал, сколько времени понадобится, чтобы этот парень пришел в себя, и можно было бы...
Девушка в лодке подняла голову. У нее был потерянный взгляд – грань пройдена. Таких не возвращают.
- Мари, ты не узнаешь меня?
На лице девушки мелькнуло что-то вроде узнавания - мелькнуло и мгновенно погасло.
- Вот где ты, мой милый, - в голосе у нее не было и тени чувства.- Почему ты здесь?
- А почему ты там, моя милая?
- Мне сказали, что ты утонул.
- Ты не отвечаешь на мой вопрос!
- Я... я не помню. Я поплыла. Я подумала, что так я доплыву до тебя - видишь, я оказалась права.
Капитана Тернера преследовало странное дежавю - вот точно так же Элизабет стремительно двигалась вдоль борта и отчаянным криком звала отца, а что было потом?
...потом она прыгнула, цепляясь за ванты, и точно также нависла над водой, и Калипсо - тогда еще болотная ведьма Тиа Дальма - крикнула...
- Назад! - рявкнул капитан - но было уже поздно.
Неестественно бледный Джеффри, никогда не отличавшийся особой набожностью, перекрестился.
- Господи, помилуй. Только бы моя Бетси не вздумала с собой что-нибудь сделать.
Капитан "Голландца" угрюмо молчал. В чем-то относительно своей жены он мог сомневаться, но только не в том, что она разлюбит жизнь. Спасибо небу, что у Элизабет есть ее подчас зубодробительно здравый смысл.

*   *   *
"Любовь моя, Лотти,
не знаю, нуждаешься ли ты еще в подобном разрешении - должно быть, прошло уже очень много лет, хотя у меня не хватает смелости спросить, сколько, - но все же знай: ты давно свободна от всех обязательств передо мной.
У меня осталось только одно желание: чтобы ты была счастлива.
Твой навеки,
Уолтер."

*   *   *
- Вы не знаете меня, миледи, но я осмелилась просить вас принять меня.
- Мне дали понять, что вы очень настаивали, - Элизабет не досталось даже намека на улыбку, зато холодного интереса в серых глазах было хоть отбавляй. - Прошу садиться... миссис Тернер.
Безукоризненное воспитание, разумеется, не позволяет неулыбчивой обладательнице серых глаз выразить удивленного недоверия - впрочем, его более чем достаточно в паузе.
Такой может быть и двадцать пять лет, и тридцать пять, и все сорок. Женщина без возраста. Элизабет уже доводилось видеть такие лица, навсегда застывшие в одном выражении, - у нее самой скоро будет такое же. Элизабет как-то видела чудо природы - после внезапного дождя среди зимы деревья целое утро стояли, одетые в тонкий налет льда, как в хрусталь. Безупречная зимняя красота. Воплощенная леди Зима, совершенная аристократка с длинными пальцами в кольцах, узкими ладонями, ровными тонкими запястьями и с такой белой кожей, что на шее, висках и запястьях чуть просвечивают голубые жилки. Элизабет побилась бы об заклад, что бархат и шелк юбок этой леди Зимы скрывают маленькие узкие ступни с тонкими сухими щиколотками - дюймов семь в обхвате.
- Вы застали меня здесь чудом: я редко гощу в доме родителей. Чаю, миссис Тернер? - не дожидаясь ответа, леди Зима позвонила в серебряный колокольчик и приказала принести чашки и приборы на двоих.
Элизабет про себя порадовалась, что прежде, чем идти с визитом в дом леди Шарлотты Морган, в девичестве - Брайтон, она прошлась по магазинам в городе и побывала у портнихи. Никто не принял бы ее всерьез, одетую в пускай и добротное, но всего лишь сукно и лен. Леди не носят одежду из тканей, годящихся для простолюдинок.
Она и сейчас испытывала почти детскую радость, смешанную с чем-то похожим на наслаждение в любовной прелюдии, когда ее колени ласкал тонкий батист, ладони - тончайшей выделки вышитая шерсть, а между коленями и ладонями шуршали три слоя плотного атласа.
Что уж говорить об ощущениях, которые охватили Элизабет во время примерки платья для подгона по фигуре. Как она, оказывается, соскучилась по таким вещам, в которых вроде бы не ощущала особенной нужды, отдавая предпочтение удобству, - по дорогим тканям и модным фасонам, и пусть их, корсеты. Глядя на себя в зеркало в полный рост, в доме портнихи, Элизабет гадала: что сделал бы Уилл, увидев ее в таком великолепии? Застыл бы от восторга? Иронично заломил бровь и выдал бы что-нибудь про возвращение к истокам? Или удовлетворенно рассмеялся бы и потащил жену немедленно снимать все эти прекрасные, но совершенно лишние штуки и... и они прекрасно могли бы обойтись, не снимая. Вот этого хочется сильнее всего. Чтобы именно так. Усилием воли ей пришлось остановиться, когда заныло внизу живота. Может, это и не такое уж великолепие, просто она одичала окончательно и бесповоротно.
Но в новом платье – настоящем платье - ей было хорошо. Чудесно.
На невысокий каменный столик перед ними поставили поднос - две чашки, сахарница, вазочка с конфетами и вафлями.
- Я внимательно слушаю вас, миссис Тернер.
У Элизабет никогда не было обручального кольца, левая рука была на виду, и от нее не укрылась сдержанная ирония в интонации леди Морган, когда та произносила "миссис Тернер".
Не вдаваясь в объяснения, Элизабет протянула письмо.
По-видимому, леди Морган достаточно было беглого взгляда, чтобы узнать почерк. Не читая, она медленно отложила вчетверо сложенный лист бумаги - так медленно, будто Элизабет передала ей опасное оружие.
- Как к вам попало это письмо? Впрочем, - прибавила она до того, как Элизабет успела хотя бы набрать воздуха для ответа, - это уже неважно.
Элизабет поняла, что напрасно понадеялась на то, что эта леди Зима проявит хоть толику чувства.
В вежливом молчании каждая пила свой чай. При каждом движении сухо хрустели накрахмаленные кружева на рукавах.
- Пятнадцать лет назад, миссис Тернер, - вдруг начала леди Шарлотта, - я была немногим моложе вас... вам ведь лет двадцать?
У Элизабет чуть дрогнули края губ.
- Двадцать пять.
- Значит, все-таки моложе, - последовала ответная зеркальная - самыми краешками губ - усмешка. - Капитан Уолтер Френшоу был старше меня на пять лет, мы были трогательно влюблены, и наша свадьба была назначена на июнь, месяц свадеб - после возвращения Уолтера из американской экспедиции, - она аккуратно, почти без стука поставила чашку на блюдце. - Думаю, вы уже понимаете, что он так и не вернулся. Говорили разное - нападение пиратов, кораблекрушение в шторм... даже какие-то бредни о морских демонах. Если честно, мне было безразлично, что именно разлучило меня с Уолтером.
Она произносила горькие вещи до невероятного спокойным голосом.
- Я горевала страшно. До того момента моя юность была беспечальна, и я уверовала, что так будет всегда. Увы, мне самым жестоким и самым доходчивым образом объяснили, что никто не всесилен. Мои родные оказались достаточно милосердны, чтобы дать мне оплакать мое горе, но через год нашли мне другого жениха. Я просила об отсрочке, но никто не прислушался к моим просьбам. Потом была помолвка и свадьба. Знаете, я из тех трусливых женщин, которые от отчаяния даже в монастырь уйти не могут. Я все надеялась... не знаю, на что, на чудо? - что сейчас распахнутся эти тяжелые, готические, церковные двери, и Уолтер крикнет: "Я знаю причину!" - леди Морган усмехнулась. Воспитание никогда не позволит ей признаться, что на венчание ее, заплаканную и растрепанную, волокли силой.
- Я надеялась до тех пор, пока священник не спросил моего согласия. И я сломалась навсегда, - она поднесла к губам чашку, сделала глоток - Элизабет поклялась бы, что это способ скрыть волнение. - Должно быть, мое смирение кажется вам слабостью, а мое сегодняшнее равнодушие - жестокостью. Когда вам будет столько же лет, сколько сейчас мне, миссис Тернер, вы лучше поймете меня. У меня хороший муж и двое сыновей; беда в том, что мое сердце давно омертвело.
- Вы не станете читать письмо?
Леди Шарлотта покосилась на свернутый вчетверо лист бумаги и покачала головой.
- Зачем? Я давно отреклась от капитана Френшоу в моем сердце. Подозреваю, он сделал тоже самое в своем. Справедливости ради стоит сказать, что я отреклась заодно от любого другого чувства, даже от жалости к себе. Я, - прибавила она после паузы, - рада, что он жив. Я не хочу знать, что помешало ему вернуться ко мне. Надеюсь, он счастлив.
Элизабет, наконец, поставила чашку на блюдце.
- Вряд ли, леди Морган.
- Что ж, во всей этой истории должна быть хоть какая-то справедливость, - леди Морган позвонила в колокольчик и жестом показала служанке унести поднос.

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-10-18 21:40:12)

8

Для начала я рейтинг поправлю :) А то мужчины уж очень крепки в высказываниях... если их разозлить  :D

*   *   *
Капитан говорил негромко, четко и очень быстро. Двое матросов и второй помощник были вынуждены стоять почти голова к голове с ним, чтобы слышать каждое слово.
- У вас будет всего один шанс. Мы не переходили на ту сторону несколько лет, день не урочный. Всплывать на поверхность вам, я думаю, придется самим, хотя мы постараемся подойти поближе. Возьмете с собой лодку и запас еды - я совсем не обещаю, что вас наверху сей же час подберет корабль. Что сказать, когда подберет... надеюсь, придумаете. Говорить правду я бы не советовал.
- Да уж, не для того возвращаемся, чтобы угодить к монахам или к душевнобольным, - пробурчал матрос постарше.
- Славно. К вечеру будьте готовы.
Джеффри переминался с ноги на ногу.
- Один вопрос, кэп. Э-э-э-э... Насколько сильно рискуешь ты сам?
Тернер-младший пожал плечами.
- В общем-то, я могу... ну, в общем, я достаточно доверяю Бетси. Не хочется мне бросать тебя тут, Уильям...
- Ты очень патетично врешь, Джефф. Просто бальзам на мое сер… на мои раны. Мне будет не хватать твоих вил в боку, честно, но с той стороны тебя не хватает гораздо сильнее.
Джеффри прочистил горло.
- ...на растерзание этой озабоченной фурии.
Уилл ухмыльнулся.
- Никак, блюдешь мою супружескую верность?
- Нет, ты не понял. Я бы с удовольствием отдался ей на растерзание на пару с тобой! Уж она-то растерзает так - до конца жизни не забудешь. А ты, как дурак, к русалкам. Они ж рыбы холодные. Отморозят все мужику, а толк – вот скажи, толк-то есть?!
- Джефф, ты трепло.
- Нет, я просто хочу понять: чем ты, черт возьми, так пронимаешь таких шикарных девочек?!
- Зависть - грех.
- Плохо все-таки у тебя, Тернер, - вздохнул второй помощник, - с чувством юмора.
- Плохо все-таки у тебя, Принстон, - парировал капитан, - с чувством меры.
И помрачнел.
- Элизабет сейчас живет в Плимуте, если вдруг... скажи, что я люблю их.
- Скажу. Ну, а если все-таки серьезно... сильно ты рискуешь, а, кэп?
Обсуждать эту тему капитану Тернеру не хотелось - хватило короткой утренней перепалки с отцом.

- Ох, нарвешься ты, капитан, - не выдержал Билл Тернер. - Зуб даю, Калипсо так этого не оставит.
- Это проблема Калипсо.
- Это, капитан, твоя проблема!
Тернер-сын пожал плечами.
- Упрямый, как осел! Забыл, как вышло в прошлый раз? Жить надоело? Имей в виду, что я в этом участвовать не...
- На "Голландце", - медленно проговорил Уилл, смерив отца мрачным взглядом, не обещавшим ничего хорошего, если Биллу "Шнурку" Тернеру вздумается возражать, - все подчиняются капитану. Даже ты, старпом. Так что делай, как я сказал.
- Есть, капитан. Но ты сильно рискуешь, сынок.
«Сынок» скрипнул зубами – от такого обращения его коробило.
- Меньше рассуждений, старпом.
По большому счету, не в назначенный срок "Голландцу" нельзя было переходить с одной стороны на другую - раз уж капитан четко выбрал свой курс и пошел на сделку с Калипсо. По собственному же счету, Тернер мог на это наплевать - строго говоря, сделки с Калипсо он не заключал, со своей совестью - тем более. Он уже и наплевал однажды. Билл "Шнурок" Тернер был единственным свидетелем того, как капитана после этого корчило - и корчило знатно. Хуже того, в прошлый раз они не рассчитали, замешкавшись и заплутав на переходе, и смаху влетели в Мертвые Воды, откуда вообще-то не было выхода. Капитан на зубах выдерживал те несколько часов, которые они мотались туда-сюда перед завесой, разделяющей моря потустороннего мира, искали какой-нибудь проход, пока не поднырнули под нее, едва не вылетев снова в мир живых. И вот тогда капитан, едва шевеля губами, передал управление кораблем, дошел до своей каюты - и уже там свалился замертво. Билл Тернер не распространялся на палубе о том, что его сын в первые несколько часов был не просто очень бледен, но и несколько пугающе прозрачен. С ирландским кораблем как-то обошлось. Тогда им не пришлось переходить грань: ирландцы сами вот-вот могли за нее свалиться, а у капитана был пунктик на тему заблудших кораблей.

- Рискую? Есть немного. Да плюнь! – капитан от души хлопнул второго помощника по спине, и учитывая, что тот только раскурил трубку, откашливался бедолага долго, до слез, даже вены на лбу вздулись. -  Завтра будешь дышать свежим воздухом.

*   *   *
"Моя малютка Бетси,
если тебе будут говорить, что твой Джефф отправился к праотцам, - не слушай. С твоим Джеффом не так-то легко расправиться, кошечка. Так что можешь смело сказать, что отпеть меня поторопились. Со мной все в порядке, не тревожь свое сердечко. Жаль, правда, что мне никак не выбраться прямо сейчас из этого проклятого места к тебе, но, поверь, мне ничего так не хочется..."

*   *   *
- Пират! Пират!
Элизабет невольно вздрогнула, слишком однозначно реагируя на это слово, и огляделась.
- Пират! Ах ты, проказник! Иди ко мне! Пират, ко мне!
Черный огромный пес подбежал к Элизабет и уставился на нее, чуть наклонив голову. В погожий день этот пес был бы лохматым и с белыми лапами, но сейчас пасмурно, слякоть и мокрый снег, поэтому белые лапы превратились в серо-черные, а пышная намокшая шерсть обвисла сосульками.
Больших собак она никогда не боялась. Это заслуга Уилла – еще в благословенном детстве он объяснил кисейной барышне мисс Элизабет Суонн, что собака чует страх. Сохранишь спокойствие – не тронет.
Она скрестила руки на груди и чуть улыбнулась, склонив голову.
- И что ты хочешь мне сказать? - поинтересовалась Элизабет.
Пес неумело, как щенок, припал на передние лапы, гулко гавкнул.
- Даже так?
Пес гавкнул еще раз и тряхнул шкурой, брызги грязи полетели во все стороны.
Только этого ей не хватало!..
- Ох, мэм, простите! - запыхавшийся звонкий голос звучал совсем близко.
- Ничего, - машинально ответила Элизабет, занятая попытками оттереть грязь с пальто и подола платья - пустая затея, если в распоряжении только носовой платок, а обладательница звонкого голоса в это время вовсю отчитывала пса, которого наконец-то поймала за ошейник.
- Пират, ну что ты наделал? Запачкал леди! Твой хозяин вовсе не почешет тебя за ухом после такого! Он вас не напугал? - она посмотрела на Элизабет и всплеснула руками, рискуя упустить только что пойманного беглеца. Впрочем, тут же спохватилась и вцепилась в ошейник двумя руками. Пес был едва ли не больше хозяйки и косился карим глазом на Элизабет так, будто сыграл с ней хорошую шутку. - Ой, мэм, да он вас всю забрызгал!
«Кошечка», - подумала Элизабет, с любопытством разглядывая треугольное личико. - «Действительно, самая настоящая кошечка, да еще рыжая, судя по выбившимся из-под наброшенного на голову шерстяного платка прядям. Должно быть, весной вся в веснушках».
- Ничего страшного. Вернусь в гостиницу, отдам в чистку.
- Ну, нет. Сколько добираться до вашей гостиницы, час? А до моего дома идти три минуты, вашу одежду нужно непременно почистить, кроме того, во всем виноват глупый пес моего мужа. А еще, - кошечка подмигнула, - у нас прекрасное горячее вино с пряностями. Поди, замерзли.
- Замерзла, - Элизабет развела руками.
Поздняя осень - она же ранняя зима - редко выдавалась погожей, под неизменно промокающими ногами все время хлюпала невнятная каша из земли, сморщенных листьев и воды, по утрам ее слегка схватывало ледяной коркой. А для Элизабет, избалованной карибским солнцем, межсезонье неизменно превращалась в настоящую каторгу: она все время мерзла. Промозглый холод исхитрялся добраться до нее сквозь любые одежды и одеяла, и не обращать на него внимания никак не получалось. А низкие свинцовые тучи, пробрасывающие то дождем, то снегом - причем и дождь, и снег были одинаково колючими, - наводили тоску и оцепенение.
А вот Ли легко мог изваляться и в снегу, и в грязи, и в луже - смотря какую игру затевали мальчишки и к чему такая игра приводила, и ему все было ни по чем, кроме тех редких случаев, когда, промокнув насквозь, он подхватывал простуду. Правда, и в этом случае поседеть от беспокойства грозило разве что его матери. Самого же сына, достойного своего отца, больше волновало, что придется отложить его веселые приключения, спать под тремя одеялами и пить под неусыпным наблюдением Грэйс горячее молоко с медом и перцем. Эта смесь, справедливости ради, и впрямь была чудодейственной.

Час спустя слегка засыпающая, разморенная теплом и горячим вином Элизабет сидела перед очагом, пока хозяйка дома ловко сновала по кухне, собирая на стол и не переставая поддерживать разговор с гостьей.
- Я всем говорила, что Джеффри жив. Иначе я бы знала. Но ведь в таких случаях проще считать, что молодая вдова сошла с ума от горя?
Малютка и кошечка, эта девочка с несокрушимым жизнелюбием, как ни странно, оказалась Элизабет. Полчаса назад были пылающие щеки, и порывистые благодарные объятия, и жадное перечитывание письма - не дочитывая, Бетси возвращалась к началу, беззвучно проговаривая каждое слово. После хозяйка дома развила кипучую деятельность, среди которой была даже более естественна, чем рыба в воде. Наконец-то вполне живой человек, живее самой Элизабет. Фамилия Принстон была ей смутно знакома, но откуда именно - память не говорила.
Они в четыре руки добросовестно и споро порезали хлеб, сыр, ветчину, расставили приборы – и, как ни странно, к окончанию этой суеты Элизабет почувствовала себя непривычно усталой. Но хоть у кого-то ее полезность на кухне не вызывала сомнений!..
Глупому псу по поводу такой радости была выдана массивная кость в дополнение к обеду.
А кошечка торжествовала. Элизабет легко могла представить, что, если бы не гостья, она бы замурлыкала. В считанные минуты миссис Тернер кратко рассказали все: Бетси двадцать один год, из них замужем два, с тех пор, как от мужа нет вестей, для нее ничего особо не изменилось, кроме разве одного - к ней переехал жить брат с семьей, чтобы не оставлять одну и чтобы хоть кто-то мог сладить с этим глупым псом. Со стороны мужа было очень остроумно назвать этого увальня Пиратом, а переименовывать уже поздно - привык...
- А теперь, миссис Тернер, - Бетси наконец-то села, сложила перед собой руки, - давайте поговорим. Вы можете объяснить мне, о чем пишет Джефф?
И Элизабет вдруг уперлась, почему-то упрямо не желая говорить правду этой девочке, которая слишком твердо стояла на ногах, чтобы представить себе реальность корабля-призрака. И… в конце концов, это была только ее, Элизабет Тернер, тайна.
И вдобавок, у нее сдало здоровье. В конце концов, осень и зима - не самое лучшее время для путешествий. Ветер, дождь, мокрый снег, а сегодня Элизабет промерзла основательно. Словом, ее саму нисколько не удивило, что сперва миссис Принстон решила отложить разговор на потом. Элизабет не нашла в себе сил возвращаться в гостиницу (Бетси живо отправила за вещами старшего племянника), а к ночи свалилась в лихорадке.
Она то ли спала, то ли бредила, то ли погрузилась в нечто между сном и бредом, но в этом нечто было хорошо. Просто сказочно. Сильные смугло-загорелые руки держали ее высоко, поднимая к солнцу, и она смеялась, цепляясь за них пальцами, но на самом-то деле нисколько не боялась - эти руки никогда ее не уронят - и все повторяла и повторяла, захлебываясь счастьем, единственное имя, которое имело для нее значение, и отчаянно не помнила, что всего лишь не то бредит, не то спит.

*   *   *
Во сне статуя оживает. Бесшумно спускает босые ноги с перил, переступает так легко и тихо, будто скользит по воздуху, а потом ее темно-золотые волосы, жесткие от соленой воды, щекочут ему лицо и шею. Прохладные пальцы поглаживают плечо и спину, и от этого легкие мурашки, и замирание где-то внутри. И вообще это так приятно и так возбуждающе, что, черт возьми, надо немедленно просыпаться, пока этот изумительный сон не превратился в пытку.
Но, открыв глаза, капитан "Голландца" понял, что волосы, пальцы, а также плечи, лицо, круглое крепкое колено, чуть упирающееся ему в бедро, и все остальное, так непосредственно скользящее ему в руки, вовсе не сон.
- Элизабет? - он совсем по-мальчишески моргнул, протянул руку, отвел за уши ее разметавшиеся пряди, улыбнулся, перехватывая пониже затылка, притягивая к себе - поцеловать. - Моя Эли.
Они оба перестают дышать, встречаясь губами. Она вся дрожит от предвкушения, пока к его рукам возвращаются тщательно утрамбованные и закупоренные воспоминания о том, что Уилл успел тогда на песчаном пляже угадать из того, что ей нравится в любви, и физическая память оказывается крепче ментальной - она негромко стонет, пока он ведет ладонью по выгибающемуся дугой тонкому телу вниз, от груди до бедер, и как-то исхитряется повторить его движение...
Но волшебство обрывается. Уилл напрягся и замер, откинулся на спину. Закрыл глаза, осмысливая. Это "Голландец", а не берег моря. Тусклый масляный свет из закопченного фонаря на столе. Гулкий размеренный плеск волн за бортом.
- Ты умерла?
Шорох простыней. Горячая ладонь легла ему на живот.
- Я пришла к тебе.
Она придвинулась еще, но жар ее тела почему-то не радовал. Уилл отстранился, сел. Хотелось курить. Что-нибудь такое... крепкое. Продирающее.
- Ты мне не рад?
- Ты не ответила на мой вопрос.
- Как ты суров...
Он суров? Слабо сказано - он просто бессердечная тварь. Элизабет умерла, сюда нет другого пути. Почему он не чувствует ничего такого, что должен - обязан! - почувствовать, осознавая, что его девочки больше нет?
Или ему стоит сказать "спасибо" за то, что до его сознания никак не доходит смысл слова "умерла"? Если позволить себе эту мысль... да, кажется, так оно и есть: станет незачем и не для кого жить.
- Ты не ждал меня?
Я один знаю, как я ждал тебя. Не так.
- Что ты с собой сделала?
Я так в ней ошибался? Не может быть... Но тогда может быть только одно.
- Что с тобой сделали? - Уилл развернулся, схватил ее за плечи и встряхнул.
- Мне больно.
- Кто?!
- Мне больно!
- Кто?!
Какое-то время не было ничего, кроме ярости, и молота в висках, и красной пелены перед глазами, и желания изрубить в куски, искрошить в пыль. Своими руками. До седьмого колена. Через эту красную пелену к нему прорывался женский голос, которого Уилл не узнавал - перекрывало ощущение необузданной силы, которая буквально поперла на него и сквозь него, потоком, отовсюду. Он глухо понимал, что это его ярость - ярость капитана - пробудила дремлющие в "Голландце" силы, о которых он не имел представления. Он чувствовал биение жизни внутри корабля, как если бы это билось его собственное сердце. Он чувствовал биение жизни вне корабля, в прежде мертвой воде, как биение собственной крови в жилах. Я - море. Достаточно просто признать это.
Джонс, должно быть, начинал именно так.
Как ни странно, от этой мысли сознание стало проясняться. Багровый туман стал красным, розовым, белым. Совсем рассеялся. Женский голос.
У нее все было не на шутку... обеспокоенным: тело, глаза, пальцы, прикосновения.
- Успокойся! Разве это важно? Или ты забыл меня? Позволь, я все напомню...
Уилл развел руки, соблазнительно обвивающие его шею.
Подозрение было размытым, но вполне ощутимым, и постепенно обретало все более четкие контуры.
- Где наш сын?
- Наш сын?
- Ты не Элизабет, - проговорил Уилл, удерживая двойника за запястья.
Вместе с окончательной догадкой навалилось облегчение, такое, что даже тряхнуло и на секунду заволокло глаза, а потом Уилл с силой отпихнул от себя суккуба.
Она дважды перевернулась, покатившись по полу, зашипела и поднялась на ноги уже в своем истинном обличии: смугло-медная кожа, иссиня-черный поток волос, оскаленные крепкие белые зубы.
Этого следовало ожидать.
- К-какая же ты дрянь.
Сейчас он бы не поручился за то, что никогда не смог бы ударить женщину.
- Ты что, всерьез уверовала, что я не отличу тебя от нее?
И получил в ответ похабную улыбку:
- А ты был довольно близок к этому, - насмешливый взгляд уперся ему в пах. - Ближе просто некуда...
Вот дрянь!
- Ты всех мужчин так заполучаешь?
Полные темно-красные до черноты губы медленно изогнулись, голос у Калипсо стал совсем мурлыкающим. Вожделеющим.
- О! Это напоминает ревность, мой капитан. Ради такого случая я готова подождать еще немного... Хотя, признаюсь, мое терпение на исходе. Теперь, когда я знаю, что, кроме сердца, все при тебе.
Уилл шепотом выругался, развернулся спиной, через голову натягивая рубашку, бросил:
- Жди хоть до морковкина заговенья. Ты похожа на самку, которой необходима случка.
Его так и шибануло в спину – точно между лопаток, словно весь воздух каюты сложился в  огромный кулак. Ого. Богиня в гневе.
- А ты... окончательно забылся!
- Не больше, чем ты.
- Ничуть! Занялся благотворительностью, значит, за мой счет? Поостерегся бы! Кем ты себя возомнил? Ты всего лишь перевозчик! Ты у меня на службе, ты не смеешь устанавливать свои правила!
- Я - капитан "Голландца".
- Живой и владеющий этим кораблем только моей милостью!
Наконец-то ей удалось заставить его повернуться к себе лицом. Правда, ничего хорошего в этом не было, как и в интонациях Дэйви Джонса в звенящем металлом голосе Тернера.
- "Голландец" служит только своему капитану. Ты для него просто гора крабов.
В подтверждение этих слов под ними качнулись доски. Калипсо не устояла, и была вынуждена ухватиться руками за деревянную переборку.
Они схлестнулись взглядами - пространство словно натянулось, как струна, еще мгновение - и лопнет. Совершенно безумные образы кружились в воздухе, мерцая стальным и красным, но если те, которые подсовывала Калипсо, были прочно завязаны на противнике, и она знала, что напомнить, чтобы ослабить его, то Уилл не улавливал большую часть из тех, которые до сих пор хранил "Голландец".
Какая же силища в этом корабле…
Богиня дала брешь лишь на образе молодого Джонса, похоже, еще тех времен, когда их знакомство только завязывалось. А следом Уилл отшатнулся - померещилось, что рука превращается в клешню. Калипсо дышала так же тяжело, как он сам.
- Я ведь могу и по-плохому, Уильям Тернер, "раз в десять лет" легко превратить в "никогда".
- Пошла вон с моего корабля.

На воздухе, как ни странно, полегчало, Уилл поднялся на верхнюю палубу. Вахту отбывал старший помощник Билл Тернер, он обернулся на звук шагов.
- Что с тобой, сынок? На тебе лица нет.
Капитан мотнул головой и потер ладонью лицо, бормоча:
- Вот сука, а. Нет, ну какая же сука, с-старпом, какая... убил бы.
Капитана трясло.

*   *   *

Отредактировано Yseult (2008-10-19 17:26:29)

9

Ну, значит, пошла я, сделаю две Главные Вещи: подправлю пейринг, который уже три месяца трепетно ждет своего часа, и изменю название.
Хе ;)

Ну и... вэлкам :)

*   *   *
...лучше не становилось очень долго. Как любой человек, который редко болеет, Элизабет плохо шла на поправку и из-за самой заурядной простуды свалилась на три недели. Но когда, наконец, миновал кризис, ей пришлось долго гадать, перехватывая вдумчивый взгляд Бетси Принстон, что она успела наговорить в бреду. Впрочем, никаких вопросов ей больше не задавали. Хозяйку, прежде всего, заботило здоровье гости.
Своих детей у Бетси Принстон не было. «Не успели, еще наверстаем!» - говорила она. Зато племянников хватало, и среди их смеха и шума Элизабет остро чувствовала, что соскучилась по сыну. Пора было возвращаться.

Пронзительно-неестественный крик, на который бросились все домашние, принадлежал все-таки Бетси. Судя по тому, как она прилипла к заросшему бородой мужчине, как он жадно и нетерпеливо целовал ее на глазах у всех, и как ее невестка перекрестилась и села на ступеньки, кошечке только что очень повезло.
А Элизабет на эти ступеньки так и вовсе рухнула, уронив на колени руки и отстраненно подумав, что сейчас с нее впору ваять памятник скорбящей жене. У нее даже сил завидовать не было. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем все понемногу начали приходить в себя. Правда, чета Принстон вовсе не спешила прервать поцелуй, несмотря на то, что вокруг орали племянники, причитала невестка и вдобавок со ступенек крыльца на них взирала совершенно посторонняя женщина с выражением вселенской скорби на лице.
Правда, когда вернувшийся с того света, а кроме Элизабет здесь никто не догадывался, насколько в прямом смысле этих слов, глава семьи заметил эту постороннюю женщину, у него открылся рот, а жена мгновенно оказалась слегка отодвинута.
- Мать честная! Мисс Суонн.
Элизабет нахмурилась. Мужчина казался знакомым, но, наверное, только казался?
- Не помните меня? Совсем? Джеффри Принстон, мисс. Порт-Ройал. Мы с Уиллом вместе были подмастерьями у старика Брауна... не вспомнили?
Элизабет медленно покачала головой.
Он сказал: «Уилл»?
- Не вспомнили? Ну, ладно... жаль, конечно. Мисс Суонн... э-э-э... миссис Тернер! Мы тут виделись с вашим мужем. Он как знал и просил меня передать вам при случае... мисс Суонн!
Придерживая бесчувственную гостью за плечи, Бетси яростно набросилась на остолбеневшего мужа:
- Джеффри ПРИНСТОН!! Ты что, идиот?! Разве можно вот так объявлять бедной женщине такие вещи?! Да принеси уже хоть воды, что ты стоишь, как столб!..

- И что, она очень... привлекательна? - с болезненной гримаской осведомилась Элизабет, подавляя острый приступ ревности.
- Чертовски.
Элизабет крепко провела ладонями по столешнице и закусила нижнюю губу. Потом костяшки пальцев. Нет, она не сомневалась в муже, но... Чертова болотная ведьма!! Не зря, не зря Элизабет еще тогда казалось, что эта черная стерва глазами готова съесть Уилла заживо…
- Но Тернер, мисс Суонн, простите, миссис Тернер, он же упрямый, как осел. Нет, он упрямее осла! Я бы на его месте давно ей дал. Эээ… сдался.
С полминуты Элизабет чувствовала себя рыбой, выброшенной на песок, и радовалась, что Бетси не присутствует при их разговоре.
Нет, в этом вопросе она решительно никогда не научится свободно изъясняться!
- Мистер Принстон!
Джеффри не то, что покраснел – побагровел.
- Эээ… простите, мисс Суонн… эээ, миссис Тернер.
- Прощаю, - буркнула она.
- А он такой верный муж, что даже неприлично. Он вас любит. Всегда любил, я ж помню! Кто-то из команды даже вырезал носовую статую по его описанию - ну вылитая вы.
Да, да, скажите мне это еще раз, мистер Принстон! Вот только…
- Я надеюсь – одетая?
Настала очередь Джеффри вытаращился на нее, а затем – уважительно присвистнуть.
- Ну… миссис Тернер! Вы скажете! Что он, ненормальный - так над собой издеваться?!
Покрасневшая в один миг Элизабет прыснула.
- Ему и так несладко из-за этой… как ее там.
- Джеффри!! – буквально взвыла миссис Тернер. – Не упоминайте при мне эту «Как Ее Там»!
- Да ей не светит ничего.
- Все равно, - Элизабет была непреклонна.
- Это же Уилл, мисс Суонн, простите, миссис Тернер. Он не просто упрямый осел, он влюбленный упрямый осел!
- Не называйте его ослом!
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Этот разговор повторялся в небольших вариациях и с некоторыми нюансами уже раз двадцать, но Элизабет все еще казалось мало.
- Когда вы возвращаетесь домой? – спросил Джеффри.
- Скоро, но... ненадолго. У меня осталось еще одно письмо.
- Кому?
- На континент, во Францию. Но оно... без адреса. Только имя - Мари ля Мэр, Морская Мари. Не представляю, кому и как мне его нужно будет отдать...
Джеффри помрачнел. Закурил.
- Я знаю, кому оно было адресовано. Поверьте, мисс Суонн, лучше всего вам будет бросить это письмо в море. Так оно вернее найдет адресата.

- Приезжайте к нам на Рождество, - шепнула на прощание Бетси.

*   *   *
- Оставь мальчишку в покое, Калипсо.
- Черта с два!!
Калипсо прошипела это и только потом вздрогнула и огляделась в поисках обладателя голоса.
Никого. Пора бы уже привыкнуть.
Богиня передернула плечами, стряхивая морок, и продолжила, вышло почти без паузы:
- Мальчишка... ха! Если бы все мальчишки этого мира были как этот, женщины сходили бы с ума, погрязли в растлении детей и кровосмешении.
- Грубовато, Калипсо.
- Зато в яблочко! Против такого мальчишки мать родная не устроит. О!!
Калипсо наткнулась взглядом на китайскую вазу, за которую коллекционер не пожалел бы целого состояния, и от души запустила ею в стену. Брызнули во все стороны фарфоровые осколки.
Раковина, когда-то принадлежавшая огромному моллюску, а сейчас заваленная вперемешку шелком, белыми мехами и подушками, служила Калипсо ложем. Богиня не любила себе в чем-либо отказывать, и свою вотчину обустраивала с размахом: мрамор, жемчуг и перламутр были здесь в изобилии, как и безделушки редкой ценности: статуи, посуда, украшения работы самых именитых мастеров - подарки от предыдущих капитанов "Голландца" своей богине. Многих дарителей Калипсо уже давно забыла и не считала нужным хранить подношение от того, кого не сумела удержать в себе ее божественная память. Как эту вот китайскую вазу.
Богиня рухнула на подушки, дотянулась рукой до подноса с фруктами и впилась крепкими зубами в персик. Брызнул сок.
- Кем он себя возомнил, этот юнец, что считает себя вправе расшвыриваться моей благосклонностью?! - Калипсо обсосала и выплюнула косточку, вытерла пальцы о льняную салфетку, поморщилась, как будто хлебнула кислого.
По ту сторону неистовствовало море, взвивались на дыбы черно-зеленые пенные волны.
- Я так понимаю, вольная трактовка его обязанностей злит тебя гораздо меньше, моя дорогая.
- За вольную трактовку ему еще предстоит объясняться!
- Тебя влечет к нему его юность и его верность другой, он надоест тебе, как только ты его получишь.
- Тебе не кажется, что ты много на себя берешь, ты... ты...
Она снова повертела головой в поисках обладателя голоса, наконец, споткнулась взглядом о медальон в форме сердца с выгравированной на крышке женской головой.
- Как ты вообще смеешь выносить какие-то суждения о моих действиях, Дэйви Джонс?!
Медальон издал скрипучий звук, напоминающий сдавленный ехидный смех.
- Калипсо. Ты посмотри получше на своего пленника. Он повесится на первом же дереве, если предаст свою... как ее там? Элизабет? Королевское имя. Я служил королеве с таким именем - она была великая женщина!
- В моих владениях нет деревьев, Дэйви Джонс, тебе это прекрасно известно, - огрызнулась богиня - надо признать, с оттенком ревности. Он и полтора века спустя эту свою королеву почитает превыше любого другого существа! А она даже красавицей не была, Калипсо любопытства ради плавала взглянуть - рыжая и долговязая, с бледным лицом.
- Кроме того, хоть бы и были - он, знаешь ли, бессмертный. Повеситься, утопиться, заколоться и все остальное Уильяму Тернеру вряд ли удастся!
- Насколько я его успел узнать, этот найдет способ.
- Боги четырех океанов, каким ты стал занудным! - она вдруг рывком поднялась с подушек, на ходу сбрасывая свое одеяние, кинулась к своему зеркалу в полный рост - плотному тугому полотну воды, ровно стекающему по отвесной стене вниз. Гладкая зеленоватая поверхность отражала без единого изъяна гибкое тело с высокой грудью и крепкими ягодицами. В три ряда перламутровое ожерелье обвивало шею, серебряный пояс охватывал талию, мониста звенели на запястьях и щиколотках. Серебро казалось неестественно ярким на фоне кожи цвета темной меди.
- Неужели я так изменилась за последние сто пятьдесят лет, что не вызываю у него никакого желания?
- Будь я еще раз проклят, - медальон разразился хриплым смехом, - Калипсо, я не узнаю тебя! С каких пор тебе стало нужно какое-то подтверждение тому, что на этом свете нет мужчины, который не желал бы тебя? Покажи мне такого!
- А ты, - она стремительно обернулась, - ты желаешь?
Голос у богини был грустный. И, кажется, дрожал.
Пауза.
- Да, - вздохнул Джонс.
- Но ты ведь призрак. Ты дух, заключенный в моем медальоне.
- Ничто человеческое мне не чуждо.
- Да, знаю. Слова Теренция, - Калипсо как-то погасла, вернулась на свое ложе, села, обхватив руками колени и чуть откинув голову. - Ах, милый, я не могла отпустить тебя совсем, не оставив себе ничего. После всего, что было! После всего!
- Понимаю, - из медальона донесся долгий вздох, а следом зазвучала печальная мелодия.
- Воплотись снова! - Калипсо в кошачьем прыжке дотянулась до медальона, прижала его к груди, нараспев, качаясь из стороны в сторону, продолжила: - Призрак... голос, частичка души, заключенная в медальоне - судьба совсем не для тебя, Дэйви Джонс! Воплотись снова в этом мире, я разыщу тебя, и мы будем счастливы вечность...
Механизм щелкнул у нее в руках, перебивая, будто лопнула заводная пружина, не выдержав натяжения. Мелодия стихла.
- Даже если отставить в сторону мое желание, ты забываешь о трудностях, которые сопряжены с новым воплощением, Калипсо. Непредсказуемо место нового рождения. Не дается права на сохранение памяти о предыдущей жизни. Сколько времени ты потратишь на поиски? Можно растратить целую земную жизнь и не найти. А с твоей увлекающейся натурой, дорогая, тебе потребуется еще больше времени. Мое новое воплощение канет в лету прежде, чем ты успеешь предложить ему свою вечность. Нет, я предпочитаю оставаться так, раз уж моей душе не суждено обрести покой, и приглядывать за тобой.
- Будь ты проклят! - богиня гневно отбросила медальон.
- Ты стала очень забывчивой, Калипсо и очень раздражительной. Я давно уже проклят. Похоже, в твоей жизни сильно недостает мужчины.
- В моей жизни сильно недостает тебя! - рявкнула богиня и тут же сбавила тон. - Меня боятся. Мне поклоняются. Мне приносят жертвы. Жаждут моего тела. Но никто не любит меня в целом мире, только ты.
- Ты знала, что я весь твой, и разбрасывалась этим знанием, как хотела.
- Я не разбрасывалась.
- Ложь!
- Ты меня совсем не знаешь, Дэйви Джонс.
Это прозвучало горько.
- Знаю! - лязгнул медальон.
- Будь я подобна женам послушным, ты бы никогда...
- Ты так ничего и не поняла. Меня не интересовали твои похождения в мое отсутствие, Калипсо, я их предвидел. Твоя плохая память в урочный день - вот что было оскорбительно.
- И ты радостно кинулся предать меня.
- И скольким ты плакалась за последние полторы сотни лет, сетуя на жестокость любовника, решившегося отплатить тебе за измены?
Калипсо откинула голову, резко, неприятно захохотала.
- Ревность! Какое жалкое качество! О, какой же ты мужчина, Дэйви Джонс.
- Верю твоему опыту в этом отношении, мужчин у тебя всегда хватало.
Калипсо сощурилась. Голос у нее сделался медовым.
- Но такого еще не было, Дэйви Джонс! Ты должен это понять. Он слишком лакомый кусочек!..
- Осторожнее, Калипсо! - громыхнуло в медальоне.
- Кто ты такой, чтобы мне приказывать?! - богиня нависла над ним и резко отпрянула.
Нет, не отпрянула. Ее оттолкнуло.
Калипсо невольно попятилась, пока не уперлась голенями в край раковины. Она еще успела подумать, не расщедрилась ли ненароком на слишком большую часть своей силы, спасая для себя тлеющую искорку души, без которой...
Медальон раскрылся, выпуская на волю вязкое облако. Оно качнулось и обрело форму, сначала туманную, потом все более отчетливую.
Богиня закрыла глаза, на ощупь протянула руку.
Призрак, сквозной и прозрачный. Ее рука должна была пройти насквозь, не встречая препятствия, но пальцы уперлись в твердое... тело? Так бывает? Калипсо широко раскрыла глаза. Ее ладонь, лежащая на груди Дэйви Джонса, задрожала, пальцы скользнули выше, на плечо, коснулись лица. Да. Таким она помнила его, такой образ носила в своем сердце – и именно такой яростно пыталась подменить другим, обезображенным дьявольской сущностью. Таким, каков он сейчас, ее и пробил чертов корабль с помощью упрямца Тернера. Только таким ее и можно было пробить, еще бы соленого ветра в лицо, и морской пены вокруг, и тогда… Он не был живым телом, но и призраком его назвать было нельзя. Они оба замерли. А потом дух сделал шаг навстречу. От него веяло чем-то… живым? теплым?... Калипсо перестала дышать.
Ее схватило за волосы, запрокидывая голову, прозрачное лицо приблизилось - поцелуем это назвать было нельзя, ей завели руки за спину, а потом Джонс одной рукой зажал оба ее запястья, другой обхватил за талию, приподнимая выше.
Плоть, не плоть, облако, морок ли, но ее заполнило до упора с силой и нежностью, какие она знала только с одним мужчиной. Внутри стало упруго и не то горячо, не то холодно, но того, как горела сама Калипсо, хватило бы на двоих с лихвой. И оно было прекрасно, это очень закономерное удовольствие - позволить себе быть слабее, когда между ног все ноет, наливается и становится мокрым.
Перламутр посыпался по полу, когда, сплетаясь и окончательно прилипая друг к другу, они рухнули на шелк и мех.
Лицо, которое видела Калипсо, открывая глаза, просвечивало, плыло в каком-то странном тумане, лицо человека, раскачивающегося над ней, приподнимаясь на руках, но в нем угадывался ее мужчина - каким он был всегда, когда они любили друг друга. И даже когда она не видела лица, а только странную плотную дымку на месте того, кто с рычанием подмял ее под себя, пусть ей было странно, как будто она галлюцинировала наяву, но от этого становилось еще острее и еще слаще. Ее пальцы вязли в чем-то плотном, и она стонала, прогибаясь под ним и одновременно с ним, с дрожью и слабостью в бедрах, коленях и почему-то локтях, стонала и неистово шептала что-то про «сильнее-еще-глубже-вот так», и он тоже что-то шептал ей в ответ. Что-то про «нравится тебе?», «а так?», и повторял то «ненавижу», то «любовь моя». И еще хрипло, почти не разжимая губ, скороговоркой, ее имя: «Калипсо-Калипсо-Калипсо». И мучительно-сладкая судорога сводила мышцы в глубине раз за разом, как будто мужчины у нее не было все эти полторы сотни лет, и также сладко ныла, наливаясь подкатывающим жаром, грудь, которую уже поглаживали и сжимали прозрачные сильные мужские пальцы, и Калипсо впивалась в странное плотное весомое облако, или как его еще можно было назвать, зубами и ногтями до тех пор, пока последней судорогой не свело бедра, заставляя стиснуть коленями нависающего над ней нечаянного, долгожданного и странного любовника. Кажется, он тоже застонал вместе с ней, или не кажется, или... и... все закончилось. Тяжесть исчезла. Внутри, сверху и снаружи осталась только пустота.
Калипсо открыла глаза в полной темноте, ее светильники загасило вихрем случившейся магии. Мутный силуэт покачивался в шаге от нее. В двух шагах. В трех.
- Куда ты? - тихо проговорила богиня, протянула руку, надеясь на ответное прикосновение. - Помнишь? Я летела над океанами, обгоняя ветер, чтобы не дать тебе упасть за Край Света, и подхватила у самой попасти.
- Ты сама отправила меня в эту пропасть.
- Подожди, - застонала Калипсо, силясь ухватить тающее плотное облако, на глазах теряющее очертания.
- Вернись.
Напрасно - даже легкой дымки не осталось.
- Разве это не было примирением?
Тишина. Может, ей приснилось, как она только что стонала и задыхалась от наслаждения?
На левом плече саднила царапина от осколка разбитой вазы, у них не было времени его заметить, Калипсо наклонила голову, слизнула капельки крови.
- Ты напрасно провоцируешь мой гнев, ты лучше всех знаешь, Дэйви Джонс, какой жестокой я могу быть!
- Я даю тебе неплохой повод быть милосердной.
- Значит, ты, - Калипсо будто сплюнула эти слова, - собрался поучать меня милосердию? С каких пор у тебя такая бездна сострадания к несчастным влюбленным, Дэйви Джонс? В недалеком прошлом ты называл любовь "недостатком" и своей рукой, не раздумывая отправил «мальчишку», как ты его называешь, прямиком ко мне. А сегодня просишь отпустить его?
- Один мой знакомый как-то сказал: "Стоит разок умереть - и приоритеты тут же меняются". Считай, что я перенял его философию.
Калипсо усмехнулась, села на пятки.
- Ты боишься соперника. Тебя корежит от мысли, что я могу желать кого-то, кроме тебя!
- Мысли немного шире, дорогая.
- Такова их судьба, - в голосе богини повеяло холодком, - а Судьба не разбирает ни богов, ни смертных. Даже я решилась на один-единственный спор с ней - за тебя.
- Судьба? Калипсо, судьба - это про нас с тобой, но мальчишка просто глянулся тебе, у него была иная судьба и ты это знаешь.
- Ты невыносим, Дэйви Джонс, тебе говорили об этом?!
- Да, дорогая, и не только об этом.
- О.
Пауза.
- У них, оказывается, есть сын, - с оттенком не то грусти, не то зависти произнесла Калипсо. - Зря я не позаботилась о его пассии еще тогда. Он повязан по ту сторону по рукам и ногам. Ловкая девчонка! Заполучила от него все - сердце, невинность и плодоносное семя! И все за один раз! В сравнении со мной она лишь наивная дурочка…  но дуракам поистине везет, милый. Зачем мы с тобой не дураки?
Тишина.
- Дэйви Джонс?
Тишина.
- Хорошо. Ты не хочешь нового воплощения. Твоя ненависть ко мне стала больше твоей любви. Ты остался со мной, чтобы жалить меня своей обидой и вечно доказывать свое превосходство. Ты знаешь, что я не в силах с тобой расстаться! Но ты можешь хотя бы не молчать со мной, особенно... после?
- Это не так, - наконец, раздался долгий тяжелый вздох. Калипсо предпочла не уточнять, что имелось в виду.
- Так что ты решила насчет мальчишки?
- Да пусть убирается! - досадливо вспылила богиня - справедливости ради надо сказать, уже не так бурно, как час назад. - Если она дождется его. И если он будет любить ее по-прежнему. И если они все еще будут друг другу нужны. За оставшийся срок я придумаю еще с десяток этих "если". Пусть убирается... вместе с теми, кому еще будет, куда возвращаться.
- Широкий жест, Калипсо, - скрипнул медальон. - Неожиданный.
- Я вообще не понимаю, - Калипсо зябко передернула плечами и вытянулась под покрывалом во весь рост, - с чего вы оба решили, что у меня тоже нет сердца!

Морская поверхность успокаивалась. Волны гнали к берегам пену, набившуюся в водоросли и обломки кораблей. Капитану "Летучего Голландца" Уильяму Тернеру пора было приниматься за работу.

*   *   *
- Говорю тебе, соседка Мардж, она ведьма, как есть ведьма, вот тебе крест!
- Да брось, Фанни, никакая она не ведьма. Ну, странная малость. Тронутая. Ты же знаешь, у нее мужа убили пираты вскоре после свадьбы.
- Да какой там муж, Мардж, разве она похожа на замужнюю, тем паче - на вдовую? Только и знает, что задирать подбородок и кривить губы. Зуб даю, даже два, это какая-то дворянская дочка, которая опозорила родителей, а потом продалась дьяволу!
- Ох, и злой же у тебя язык, соседка! А уж выдумки еще злее.
- Какие там выдумки! Ты попристальней на нее погляди, попристальней! Ни с кем не здоровается, только знает, что губами шевелить. А то ты не слышала, что она, как узнает про утопленника какого, сразу бежит посмотреть! Мой Джимми клялся - сам видел, как она...
- У тебя молоко не выкипит, соседка?

*   *   *
- Ты опять подрался.
Он не стал отрицать, угрюмо ковыряя носком ботинка пол. Впрочем, отрицать было бы глупо с таким расписным лицом: распухший нос, лиловеющий под глазом синяк и царапины на лбу выдавали Уильяма Тернера-третьего с потрохами. Смотрел он на мать исподлобья, но твердо, и вид у мальчишки был совсем не побежденный. Довершался героический образ порванным рукавом и измазанной в грязи одеждой.
- Да, подрался, мам.
- Уильям.
- Мам.
- Мы ведь это обсуждали.
- Ма, я не желаю слушать, как они говорят про тебя всякие гадости!
- Мало ли, что говорят. Надо быть выше этого… прощать людям их недостатки…
- Я так не хочу!
- Ли! Отвечать дракой на высказывание каждого дур... не слишком умного человека - вовсе не показатель собственного ума. Они ведь просто повторяют то, что слышали от взрослых.
Сын набычился еще больше и отмахнулся от ее руки, когда Элизабет попыталась прижечь смоченным в спирте тампоном его расцарапанный лоб.
- Тогда надо драться со взрослыми!
- Ли, прекрати немедленно!
- Да? А как поступил бы папа?
Элизабет терпеливо вздохнула. Папа этого маленького чудовища наверняка без малейших раздумий стер бы в порошок того, кто повторил бы при нем, что о ней говорят. Что именно говорят, Элизабет знала прекрасно. Пожалуй, это только заставляло ее еще выше вздергивать подбородок. Впрочем, при отце Уильяма Тернера-третьего едва ли кто-нибудь решится такое повторять.
Вслух она, разумеется, сказала совсем другое.
- Дай мне обработать царапины, Ли. Сколько же мне еще раз говорить тебе, что кулаки - это не довод?
- А крестный говорит, что есть случаи, в которых правильнее всего дать сдачи!
- Что-то у вас, сэр, такие случаи слишком зачастили! Можно ведь и сдержаться иногда!
- Я хочу, - отчеканил сын Уилла Тернера, - чтобы папа уже был дома. С нами. И заставил их закрыть свои поганые рты!
- Уильям!! К-как ты... разговариваешь! Если бы твой отец услышал...
- А он не услышит! Ты мне все время врешь! На самом деле он никогда не вернется!
И тут у него прямо искры из глаз посыпались, до того сильной оказалась затрещина - в первый (и в последний) раз в жизни Уильям Тернер-третий убедился на собственном затылке, что рука у его матери тяжелая, несмотря на кажущуюся хрупкость. А еще – очень сильная, его без особых усилий удержали на месте при попытке оскорбленно убежать.
Минуту они смотрели друг на друга молча: он - красный и злой от обиды, она – бледная от гнева. Продолжая удерживать сына одной рукой, другую Элизабет спрятала за спину, чтобы не выдать дрожи.
- Я напоминаю вам, сэр, что я – ваша мать. И это первый и последний раз, когда я выслушала от вас подобную ересь. Больше никогда. Не смей. Даже думать.
Сын шумно дышал. Что-то железное в голосе матери давало понять, что прилетело ему за дело.
- Ты понял меня?
Ли засопел.
- Понял?
- Да, мам.
Она кивнула и наконец-то занялась царапинами и ссадинами. Неужели отец этого маленького чудовища был таким же в этом возрасте? Ли сопел, морщился, но терпел.
- Ну, вот так лучше. Красавец, нечего сказать! Объясняться с Грэйс будешь сам.
- Угу. Мам.
- Да?
- А что сделал бы папа? Ну, только честно…
Элизабет усмехнулась, потрепала волосы мальчика.
- Ну ма-а-ам…
- Говорю честно. Не выдавай меня крестному, - она подмигнула сыну, наклонилась и прошептала на ухо: - Дал бы в морду.
Уильям Тернер-третий засиял восторгом.
- Я ЗНАЛ!!

*   *   *
"Сердце мое Эли,
я не свожу глаз с горизонта".

*   *   *

Fin

*   *   *
ЗЫ.
Факты, которые знает о героях автор, но которые не были прописаны в тексте по тем или иным причинам (частично упомянуты в комментариях к теме):
1. Джеральд много лет не покидал корабль. В день, когда он решился сойти на берег, он встретил живое воплощение своей Птички и остался с ней навсегда. Возможно, я когда-нибудь расскажу их историю :)
2. Мэгенн Хид и есть миссис Минерва Смит.
3. Джинни Саммерс не очень шли жемчуга, и она передарила колье своей дочери, а та - своей. Так как Джинни не знала (да и не помнила) точно, кто отец ее ребенка, возможно, вещь попала более чем по адресу.
4. Энн Хадсон до самой смерти не позволяла никому называть себя вдовой.
5. Кэтрин и Фенимор не были братом и сестрой. Если бы мать Кэтрин знала, что происходит между ними, она бы созналась.
6. Не стоит жалеть Мари и Жана: они обрели покой.
7. Старшего сына леди Шарлотты зовут Уолтером, в честь ее погибшего жениха.
8. Младшая дочка Джеффри и Бетси выйдет замуж за одного из сыновей Уилла и Элизабет. Но это уже совсем, совсем другая история и до нее еще долго-долго... ;)
9. Калипсо и Джонс никогда не будут вместе. Но в уже известном читателю смысле они и никогда не расстанутся.
10. Элизабет и Уилл написали друг другу письма вне зависимости друг от друга.

Фсе, господа. Ы-ы-ы...  :'(

Отредактировано Yseult (2008-10-19 19:17:47)


Вы здесь » PIRATES OF THE CARIBBEAN: русские файлы » Законченные макси- и миди-фики » Вам письмо, или Дуракам везет